о хотя он с вида и похож на
художника, нонет в нем ни этой семинарской застенчивости, ни маркерской
развязности и вообще ничего лакейского, без чего художник у нас редко
обходится. Это просто входит бедный джентльмен, - в своем роде олицетворение
благородной и спокойной гордости и нищеты рыцаря Ламанчского.
- Благодарю за доброе слово, - отвечает он тихо и кротко на мое
приветствие и, входя, добавляет: - Впрочем, я, по счастию, действительно
привез вам такие вести, что они стоят доброго слова, - и с этим дает мне
бумагу, а сам прямо отходит к шкафу с книгами и начинает читать титулы
переплетов.
Я пробежал бумагу и вижу, что предводитель дворянства нашей губернии, в
уважение долгого моего пребывания за границей и приобретенных там познаний
но части сельского благоустройства, просит меня принять на себя труд
приготовить к предстоящему собранию земства соображения насчет возможно
лучшего устройства врачебной части в селениях.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ
Как я кончил читать, становой ко мне оборачивается и говорит:
- А что, я ведь прав: вам, конечно, будет приятно для бедного
человечества поработать.
Я отвечаю, что он-то прав и что я действительно с удовольствием
возьмусь за поручаемое мне дело и сделаю все, что в силах, но только жалею,
что очень мало знаю условия тепершнего сельского быта в России, и добавил,
что большой пользы надо бы ожидать лишь от таких людей, как он и другие, на
глазах которых начались и совершаются все нынешние реформы.
- И, полноте! - отвечает становой, - да у меня-то о таких практических
делах вовсе и соображения нет. Я вот больше все по этой части, - и он кивнул
рукой на шкаф с книгами.
Нам подали чай, и мы сели за стол.
- Вам, - начинает становой, - можно очень позавидовать: вы, кажется,
совсем определились.
Я посмотрел на него вопросительно. Он понял мое недоумение и сейчас
объяснил:
- Я это сужу по вашим книгам, - у вас все более книги исторические.
- Это, - отвечаю, - книги подбора моего покойного дяди, а вы меня
застали вот за "Душою животных" Вундта, - и показываю ему книгу.
- Не читал, - говорит, - да и не желаю. Господин Вундт очень
односторонний мыслитель. Я читал "Тело и душа" Ульрици. Это гораздо лучше.
Признавать душу у всех тварей это еще не бог весть какое свободомыслие, да и
вовсе не ново. Преосвященный Иннокентий ведь тоже не отвергал души животных.
Я слышал, что он об этом даже писал бывшему киевскому ректору Максимовичу,
но что нам еще пока до душ животных, когда мы своей души не понимаем?
Согласитесь - это важнее.
Я согласился, что стремление постичь свою душу, очень важно.
- Очень рад, что вы так думаете, - отвечал становой, - а у нас этим
важнейшим делом в жизни преступно пренебрегают. А кричат: "наш век! наш
век!" Скажите же пожалуйста, в чем же превосходство этого века пред веками
Платона, Сократа, Сенеки, Плутарха, Канта и Гегеля? Что тогда стремились
понять, за то теперь даже взяться не знают. Это ли прогресс!.. Нет-с: это
регресс, и это еще Гавриилом Романовичем Державиным замечено и сказано в его
оде "На счастие", что уж человечество теряет умственный устой: "Повисли в
воздухе мартышки, и весь свет стал полосатый шут". Я понимаю прогресс по
Спенсеру, то есть прогресс вижу в наисовершеннейшем раскрытии наших
способностей не этот "наш век" какие же раскрыл способности? Одни самые
художника, нонет в нем ни этой семинарской застенчивости, ни маркерской
развязности и вообще ничего лакейского, без чего художник у нас редко
обходится. Это просто входит бедный джентльмен, - в своем роде олицетворение
благородной и спокойной гордости и нищеты рыцаря Ламанчского.
- Благодарю за доброе слово, - отвечает он тихо и кротко на мое
приветствие и, входя, добавляет: - Впрочем, я, по счастию, действительно
привез вам такие вести, что они стоят доброго слова, - и с этим дает мне
бумагу, а сам прямо отходит к шкафу с книгами и начинает читать титулы
переплетов.
Я пробежал бумагу и вижу, что предводитель дворянства нашей губернии, в
уважение долгого моего пребывания за границей и приобретенных там познаний
но части сельского благоустройства, просит меня принять на себя труд
приготовить к предстоящему собранию земства соображения насчет возможно
лучшего устройства врачебной части в селениях.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ
Как я кончил читать, становой ко мне оборачивается и говорит:
- А что, я ведь прав: вам, конечно, будет приятно для бедного
человечества поработать.
Я отвечаю, что он-то прав и что я действительно с удовольствием
возьмусь за поручаемое мне дело и сделаю все, что в силах, но только жалею,
что очень мало знаю условия тепершнего сельского быта в России, и добавил,
что большой пользы надо бы ожидать лишь от таких людей, как он и другие, на
глазах которых начались и совершаются все нынешние реформы.
- И, полноте! - отвечает становой, - да у меня-то о таких практических
делах вовсе и соображения нет. Я вот больше все по этой части, - и он кивнул
рукой на шкаф с книгами.
Нам подали чай, и мы сели за стол.
- Вам, - начинает становой, - можно очень позавидовать: вы, кажется,
совсем определились.
Я посмотрел на него вопросительно. Он понял мое недоумение и сейчас
объяснил:
- Я это сужу по вашим книгам, - у вас все более книги исторические.
- Это, - отвечаю, - книги подбора моего покойного дяди, а вы меня
застали вот за "Душою животных" Вундта, - и показываю ему книгу.
- Не читал, - говорит, - да и не желаю. Господин Вундт очень
односторонний мыслитель. Я читал "Тело и душа" Ульрици. Это гораздо лучше.
Признавать душу у всех тварей это еще не бог весть какое свободомыслие, да и
вовсе не ново. Преосвященный Иннокентий ведь тоже не отвергал души животных.
Я слышал, что он об этом даже писал бывшему киевскому ректору Максимовичу,
но что нам еще пока до душ животных, когда мы своей души не понимаем?
Согласитесь - это важнее.
Я согласился, что стремление постичь свою душу, очень важно.
- Очень рад, что вы так думаете, - отвечал становой, - а у нас этим
важнейшим делом в жизни преступно пренебрегают. А кричат: "наш век! наш
век!" Скажите же пожалуйста, в чем же превосходство этого века пред веками
Платона, Сократа, Сенеки, Плутарха, Канта и Гегеля? Что тогда стремились
понять, за то теперь даже взяться не знают. Это ли прогресс!.. Нет-с: это
регресс, и это еще Гавриилом Романовичем Державиным замечено и сказано в его
оде "На счастие", что уж человечество теряет умственный устой: "Повисли в
воздухе мартышки, и весь свет стал полосатый шут". Я понимаю прогресс по
Спенсеру, то есть прогресс вижу в наисовершеннейшем раскрытии наших
способностей не этот "наш век" какие же раскрыл способности? Одни самые