тец Маркел, подкрался, да за руку ее хап.
"А! - говорит, - вот когда я тебя поймал! Что ты тут выводишь?"
"Твое имено выставляю, "веди", - говорит попадья.
"А что такое, - говорит, - обозначает это веди?"
Попадья говорят, что обозначает его фамилию: "Beденятин", а он говорит:
"Врешь, это веди значит Викторыч, дьякон, и я, говорит, об этом рапорт
донесу", Сел ночью и написал.
Я даже не воздержался при этих словах дьякона и воскликнул:
- Фу, какая глупость!
- Нет-с, вы еще насчет глупости подождите, - останавливает рассказчик,
- почему же это веди означает что "Викторыч", когда имя мое Еремей, а
фамилия Козявкин? Ведь это с их стороны ничего более как одна глупая
забывчивость, что сколько лет со мною священнодействуют, а не знают, как их
дьякона зовут! А между тем как вы, сударь, полагаете? - (воскликнул дьякон,
становясь в наполеоновскую позицию, - что из того воспоследовало? На третий
день благочинный приехал, уговаривал отца Маркела, что, мол, по вашему сану,
хоша бы и точно такое дело было, так его нельзя оглашать, потому что за это
вы сана лишитесь. Но отец Маркел: "Пускай, говорят, я лучше всего решусь, а
этого так те пожертвую". Позвали нас в консисторию. Отец Маркел говорит: "Я
ничего не боюсь и поличное с собою повезу", и повезли то бельишко с собою
но все это дело сочтено за глупость, и отец Маркел хоша отослан в монастырь
на дьячевскую обязанность, но очень в надежде, что хотя они генерала
Гарибальди и напрасно дожидались, но зато теперь скоро, говорит, граф
Бисмарков из Петербурга адъютанта пришлет и настоящих ycских всех выгонит в
Ташкент баранов стричь... Ну пусть, но ведь это еще, может, пока один
разговор такой... А я страждую и всего уже больше как на тридцать овец
по-страждовал. А за что? За соседскую глупость, а меж тем, если этак долго
эти приходы не разверстаются у нас, все будут идти прокриминации, и когда
меня в настоящем виде сократят, мне по торговой части тогда уж и починать
будет не с чем. Вот что, Орест Маркович, духовное лицо у нас теперь в
смущение приводит.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
Так помаленьку устраиваясь и поучаясь, сижу я однажды пред вечером у
себя дома и вижу, что ко мне на двор въехала пара лошадей в небольшом
тарантасике, и из него выходит очень небольшой человечек, совсем похожий с
виду на художника: матовый, бледный брюнетик, с длинными, черными, прямыми
волосами, с бородкой и с подвязанными черною косынкой ушами. Походка легкая
и осторожная: совсем петербургская золотуха и мозоли, а глаза серые,
большие, очень добрые и располагающие.
Подойдя к открытому окну, у которого я стоял, гость очень развязно
поклонился и несколько меланхолическим голосом говорит:
- Я не из самых приятных посетителей ваш становой Васильев, честь имею
рекомендоваться, - и с этим направляется на крыльцо, а я встречаю его на
пороге.
. Должен вам сказать, что я питаю большое доверие к первым
впечатлениям, и этот золотушный становой необыкновенно понравился мне, как
только я на него взглянул. Я всегда видал становых сытых, румяных, даже
красных, мешковатых, нескладных и резких, а таких, как этот, мне никогда и в
ум не приходило себе представить.
- Рад, - говорю, - очень с вами познакомиться, - и, поверьте,
действительно был рад. Такой мягкий человек, что хоть его к больной ране
прикладывай, и особенно мне в нем понравилось, чт
"А! - говорит, - вот когда я тебя поймал! Что ты тут выводишь?"
"Твое имено выставляю, "веди", - говорит попадья.
"А что такое, - говорит, - обозначает это веди?"
Попадья говорят, что обозначает его фамилию: "Beденятин", а он говорит:
"Врешь, это веди значит Викторыч, дьякон, и я, говорит, об этом рапорт
донесу", Сел ночью и написал.
Я даже не воздержался при этих словах дьякона и воскликнул:
- Фу, какая глупость!
- Нет-с, вы еще насчет глупости подождите, - останавливает рассказчик,
- почему же это веди означает что "Викторыч", когда имя мое Еремей, а
фамилия Козявкин? Ведь это с их стороны ничего более как одна глупая
забывчивость, что сколько лет со мною священнодействуют, а не знают, как их
дьякона зовут! А между тем как вы, сударь, полагаете? - (воскликнул дьякон,
становясь в наполеоновскую позицию, - что из того воспоследовало? На третий
день благочинный приехал, уговаривал отца Маркела, что, мол, по вашему сану,
хоша бы и точно такое дело было, так его нельзя оглашать, потому что за это
вы сана лишитесь. Но отец Маркел: "Пускай, говорят, я лучше всего решусь, а
этого так те пожертвую". Позвали нас в консисторию. Отец Маркел говорит: "Я
ничего не боюсь и поличное с собою повезу", и повезли то бельишко с собою
но все это дело сочтено за глупость, и отец Маркел хоша отослан в монастырь
на дьячевскую обязанность, но очень в надежде, что хотя они генерала
Гарибальди и напрасно дожидались, но зато теперь скоро, говорит, граф
Бисмарков из Петербурга адъютанта пришлет и настоящих ycских всех выгонит в
Ташкент баранов стричь... Ну пусть, но ведь это еще, может, пока один
разговор такой... А я страждую и всего уже больше как на тридцать овец
по-страждовал. А за что? За соседскую глупость, а меж тем, если этак долго
эти приходы не разверстаются у нас, все будут идти прокриминации, и когда
меня в настоящем виде сократят, мне по торговой части тогда уж и починать
будет не с чем. Вот что, Орест Маркович, духовное лицо у нас теперь в
смущение приводит.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
Так помаленьку устраиваясь и поучаясь, сижу я однажды пред вечером у
себя дома и вижу, что ко мне на двор въехала пара лошадей в небольшом
тарантасике, и из него выходит очень небольшой человечек, совсем похожий с
виду на художника: матовый, бледный брюнетик, с длинными, черными, прямыми
волосами, с бородкой и с подвязанными черною косынкой ушами. Походка легкая
и осторожная: совсем петербургская золотуха и мозоли, а глаза серые,
большие, очень добрые и располагающие.
Подойдя к открытому окну, у которого я стоял, гость очень развязно
поклонился и несколько меланхолическим голосом говорит:
- Я не из самых приятных посетителей ваш становой Васильев, честь имею
рекомендоваться, - и с этим направляется на крыльцо, а я встречаю его на
пороге.
. Должен вам сказать, что я питаю большое доверие к первым
впечатлениям, и этот золотушный становой необыкновенно понравился мне, как
только я на него взглянул. Я всегда видал становых сытых, румяных, даже
красных, мешковатых, нескладных и резких, а таких, как этот, мне никогда и в
ум не приходило себе представить.
- Рад, - говорю, - очень с вами познакомиться, - и, поверьте,
действительно был рад. Такой мягкий человек, что хоть его к больной ране
прикладывай, и особенно мне в нем понравилось, чт