али и в короли. Я вышел королем, сынишку - виноват, ваше
преосвященство, сынишку тоже для сего диспута с собою посадил, - его в
принцы вывел, а жену в мужики. Вот, говорю, твое место а племянницу
солдатом оставил, - а это, мол, тебе и есть твоя настоящая должность.
"Вот, - говорю, - ваше преосвященство, истинно докладываю я, едино с
сею философскою целью в карты играл и нимало себя и мужской пол не уронил".
Владыка рассмеялись. "Ступай, - говорят, - игрун и танцун, на свое место", а
отцу Маркелу с дьяконом нос и утерли... но я сим недоволен...
- Помилуйте, - говорю, -да чего же вам еще?
- Как чего? Ах, нет, Орест Маркович, так нельзя: ведь они вон, и дьякон
и отец Маркел, по сие время ходят, и отец Маркел все вздыхает на небо.
- Так что же вам до этого?
- Ах, как вы это располагаете: это они прокриминацию затевают... Нет,
пока эти новые права взойдут, тут еще много греха будет!
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
Встречаю на другой день в березовой рощице отца дьякона сидит и
колесные втулки сверлит.
- Вы, - говорю, - отец дьякон, как поживаете?
- Ничего, -говорит, - Орест Маркович живем преестественно в своем
виде. Я в настоящее время нынче все овцами занимаюсь.
- А! а! скажите, - говорю, - пожалуй, торговать пустились?
- Да-с, овцами, и вот тоже колеса делаю и пчел завел.
- И что же, - говорю, - счастливо вам ведется?
- Да как вам доложить: торгую понемножку. Нельзя: время такое пришло,
что одним нынче духовенству ничем заниматься нельзя. Нас ведь, дьяконов-то,
слыхали?.. нас скоро уничтожат. У нас тут по соседству поливановский дьякон
на шасе постоялый двор снял, - чудесно ему идет, а у меня капиталу нет: пока
кой-чем берусь, а впереди никто как бог. В Прошлом году до сорока штук овец
было продал, да вот бог этим несчастьем посетил.
- Каким, - говорю, - несчастьем?
- Да как же-с? разве не изволили слышать? ведь мы все просудили с отцом
Маркелом.
- Да, да, - говорю, - слышал рассказывал мне отец Иван.
- Да мы, - говорит, - с ним, с отцом Иваном, тут немного поссорились, и
им чрез нас вдобавок того ничего и не было насчет их плясоты, а ведь они вон
небось вам не рассказали, что с ними с самими-то от того произошло?
- Нет, мол, не говорил.
- Они ведь у нас к нынешнему времени не от своего дела совсем рассудок
потеряли. Как с племянницею они раз насчет бабьего над нами преимущества
поспорили, так с тех пор все о направлении умов только и помышляют.
Проповеди о посте или о молитве говорить они уже не могут, а все выйдут к
аналою, да экспромту о лягушке: "как, говорят, ныне некие глаголемые анатомы
в светских книгах о душе лжесвидетельствуют по рассечению лягушки", или
"сколь дерзновенно, говорят, ныне некие лжеанатомы по усеченному и
электрическою искрою припаленному кошачьему хвосту полагают о жизни"... а
прихожане этим смущались, что в церкви, говорят, сказывает он негожие речи
про припаленный кошкин хвост и лягушку и дошло это вскоре до благочинного
и отцу Ивану экспромту теперь говорить запрещено иначе как по тетрадке, с
пропуском благочинного а они что ни начнут сочинять, - все опять мимовольно
или от лягушки, или - что уже совсем не идуще - от кошкина хвоста пишут и,
главное, все понапрасну, потому что говорить им этого ничего никогда не
позволят. Вы у них изволили быть?
- Был.
- И непременно за писанием их застали?
- Кажется, - говорю, - он точно что-то писал и спрятал.
преосвященство, сынишку тоже для сего диспута с собою посадил, - его в
принцы вывел, а жену в мужики. Вот, говорю, твое место а племянницу
солдатом оставил, - а это, мол, тебе и есть твоя настоящая должность.
"Вот, - говорю, - ваше преосвященство, истинно докладываю я, едино с
сею философскою целью в карты играл и нимало себя и мужской пол не уронил".
Владыка рассмеялись. "Ступай, - говорят, - игрун и танцун, на свое место", а
отцу Маркелу с дьяконом нос и утерли... но я сим недоволен...
- Помилуйте, - говорю, -да чего же вам еще?
- Как чего? Ах, нет, Орест Маркович, так нельзя: ведь они вон, и дьякон
и отец Маркел, по сие время ходят, и отец Маркел все вздыхает на небо.
- Так что же вам до этого?
- Ах, как вы это располагаете: это они прокриминацию затевают... Нет,
пока эти новые права взойдут, тут еще много греха будет!
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
Встречаю на другой день в березовой рощице отца дьякона сидит и
колесные втулки сверлит.
- Вы, - говорю, - отец дьякон, как поживаете?
- Ничего, -говорит, - Орест Маркович живем преестественно в своем
виде. Я в настоящее время нынче все овцами занимаюсь.
- А! а! скажите, - говорю, - пожалуй, торговать пустились?
- Да-с, овцами, и вот тоже колеса делаю и пчел завел.
- И что же, - говорю, - счастливо вам ведется?
- Да как вам доложить: торгую понемножку. Нельзя: время такое пришло,
что одним нынче духовенству ничем заниматься нельзя. Нас ведь, дьяконов-то,
слыхали?.. нас скоро уничтожат. У нас тут по соседству поливановский дьякон
на шасе постоялый двор снял, - чудесно ему идет, а у меня капиталу нет: пока
кой-чем берусь, а впереди никто как бог. В Прошлом году до сорока штук овец
было продал, да вот бог этим несчастьем посетил.
- Каким, - говорю, - несчастьем?
- Да как же-с? разве не изволили слышать? ведь мы все просудили с отцом
Маркелом.
- Да, да, - говорю, - слышал рассказывал мне отец Иван.
- Да мы, - говорит, - с ним, с отцом Иваном, тут немного поссорились, и
им чрез нас вдобавок того ничего и не было насчет их плясоты, а ведь они вон
небось вам не рассказали, что с ними с самими-то от того произошло?
- Нет, мол, не говорил.
- Они ведь у нас к нынешнему времени не от своего дела совсем рассудок
потеряли. Как с племянницею они раз насчет бабьего над нами преимущества
поспорили, так с тех пор все о направлении умов только и помышляют.
Проповеди о посте или о молитве говорить они уже не могут, а все выйдут к
аналою, да экспромту о лягушке: "как, говорят, ныне некие глаголемые анатомы
в светских книгах о душе лжесвидетельствуют по рассечению лягушки", или
"сколь дерзновенно, говорят, ныне некие лжеанатомы по усеченному и
электрическою искрою припаленному кошачьему хвосту полагают о жизни"... а
прихожане этим смущались, что в церкви, говорят, сказывает он негожие речи
про припаленный кошкин хвост и лягушку и дошло это вскоре до благочинного
и отцу Ивану экспромту теперь говорить запрещено иначе как по тетрадке, с
пропуском благочинного а они что ни начнут сочинять, - все опять мимовольно
или от лягушки, или - что уже совсем не идуще - от кошкина хвоста пишут и,
главное, все понапрасну, потому что говорить им этого ничего никогда не
позволят. Вы у них изволили быть?
- Был.
- И непременно за писанием их застали?
- Кажется, - говорю, - он точно что-то писал и спрятал.