- Спрятал! - быстро воскликнул дьякон, - ну так поздравляю же вас,
сударь... Это он опять расчал запрещенную проповедь.
- Да почему же вы так уверены, что он непременно запрещенную проповедь
пишет?
- Да потому, что и о лягушке, и о кошкином хвосте, и о женском правиле
им это все запрещено, а они уж не свободомысленны и от другого теперь не
исходят.
- Отец Маркел же, - любопытствую, - свободнее? Дьякон крякнул и рукой
махнул.
- Тоже, - говорит, - сударь, и они сильно попутаны но только тот ведь
у нас ко всему этому воитель на враги одоления продерзостью возмогает, - Вот
как?
- Как же-с! Они, отец Маркел, видя, что отцу Ивану ничего по их доносу
не вышло ни за плясание, ни за карты, впали в ужасную гневность и после, раз
за разом, еще сорок три бумаги на него написали. "Мне, твердят, уж теперь
все равно если ему ничего не досталось, так и я ничего не боюсь. Я только,
говорят, дороги не знаю, - а то я бы плюнул на всех и сам к Гарибальди
пошел". Мне даже жаль их стало, потому ничего не успевает, а наипаче молва
бывает. Я говорю: "Отец Маркел, бросьте все это: видите, говорю, что ничего
уже от него при нынешнем начальстве не позаимствуешь". Не слушает. Я матушку
их, супругу, Марфу Тихоновну, начал просить. "Матушка, говорю, вы уговорите
своего отца Маркела, чтоб он бросил и помирился, потому как у нас по
торговой части судбище считается всего хуже, а лучше всего мир". Матушка
сразу со мной согласились, но говорят: "Ох, дьякон, молчи: он просто вроде
как бы в исступлении ума". Стоим этак с нею за углом да разговариваем, а
отец Маркел и вот он.
"Что, - говорит, - все тут небось про меня злословите?"
Матушка говорит: "Маркел Семеныч, ты лучше послушай-ка, что дьякон-то
как складно для тебя говорит: помирись ты с отцом Иваном!" А отец Маркел как
заскачет на месте: "Знаю, говорит, я вас, знаю, что вы за люди с
дьяконом-то". И что же вы, сударь, после сего можете себе представить?
Вдруг, сударь мой, вызывает меня через три дня попадья, Марфа Тихоновна,
через мою жену на огород.
"Ох, дьякон, - говорит, - ведь нам с тобой плохо!"
"Что, мол, чем плохо?"
"Да ведь мой отец Маркел-то на нас с тобой третьего дня репорт послал".
Так, знаете, меня варом я обварило...
"Как так репорт? В каком смысле?"
"А вот поди же! - говорит. - Как мы с тобой онамедни за углом стояли,
он после того целую ночь меня мучил: говори, пристает, жена, как дьякон тебе
говорил: чем можно попа Ивана изнять?"
"Ничем, - говорю, - его изнять нельзя!" "А! ничем! ничем! - говорит, -
это я знаю это тебя дьякон научил. Ты теперь, - говорит, - презрев закон и
религию, идешь против мужа". И так меня тут таким словом обидел, что я тебе
и сказать не могу.
"Матушка, да это что же, мол, такое несообразное?":
"Нет, а ты, - говорит, - еще подожди что будет?" И потом он целый день
все со мной воевал и после обеда и, слава богу, заснул, а я, плачучи, вынула
из сундука кусочек холстинки, что с похорон дали, да и стала ему исподние
шить а он вдруг как вскочит. "Стой, говорит, злодейка! что ты это делаешь?"
- "Тебе, говорю, Маркел Семеныч, исподние шью". - "Врешь, говорит, ты это не
мне шьешь, а ты это дьякону".
Ну, разумеется, попадья - женщина престарелая - заплакала и подумала
себе такую женскую мысль, что дай, мол, я ему докажу, что я это ему шью, а
не дьякону, и взяла красной бумаги и начала на тех исподних литеры веди
метить, а он, о