енство"
"Объяснись!" - изволили приказать.
"Как по недостаточности моего звания, - говорю, - владыко святый, жена
моя каждый вечер, по неимению работницы, отправляется для доения коровы в
хлев, где хранится навоз, то я, содержа на руках свое малое грудное дитя,
плачущее по матери и просящее груди, - как груди дать ему не имею и чем его
рассеять, не знаю, - то я, не умея настоящих французских танцев, так с сим
младенцем плавно по-жидовски прискакую по комнате и пою ему: "тра-та-та, тра
-та -та, вышла кошка за кота" или что другое в сем роде невинного
содержания, дабы оно было утешно от сего, и в том вся вина моя".
Владыка задумались и говорят:
"Хорошо, сие непредосудительно, в сих целях как отец невозбранно
танцевать можешь, но читай дальше".
"Другажды, - читаю, пишут отец Маркел, - проходя с дьяконом случайно
вечернею порою мимо дома того же священника отца Иоанна, опять видели, как
он со всем своим семейством, с женою, племянником и с купно приехавшею к
нему на каникулярное время из женской гимназии племянницею, азартно играл в
карты, яростно ударяя по столу то кралею, то хлапом, и при сем
непозволительно восклицал: "никто больше меня, никто!" Прочитав сие,
взглянул я на преосвященного владыку и, не дожидаясь его вопроса, говорю:
"И сие, ваше преосвященство, правда. Точно, - говорю, - однажды, и
всего только однажды, играл я по случаю племянницына приезда, но было сие не
для ради забавы и празднолюбия, а с философскою целью, в видах указания
превосходства Адамова пола пред Евиным полом, а отнюдь не для праздной
забавы и утешения".
"Объяснись, - говорит владыко, - и в этом!"
"Было, - говорю, - сие так, что племянница моя, дочь брата моего, что в
приказные вышел и служит советником, приехав из губернии, начала обременять
понятия моей жены, что якобы наш мужской пол должен в скорости обратиться в
ничтожество, а женский над нами будет властвовать и господствовать то я ей
на это возразил несколько апостольским словом, но как она на то начала,
громко хохоча, козлякать и брыкать, книги мои без толку порицая, то я, в
книгах нового сочинения достаточной практики по бедности своей не имея, а
чувствуя, что стерпеть сию обиду всему мужскому колену не должен, то я, не
зная, что на все ее слова ей отвечать, сказал ей: "Буде ты столь превосходно
умна, то скажи, говорю, мне такое поучение, чтоб я признал тебя в чем-нибудь
изученною" но тут, владыко, и жена моя, хотя она всегда до сего часа была
женщина богобоязненная и ко мне почтительная, но вдруг тоже к сей племяннице
за женский пол присоединилась, и зачали вдвоем столь громко цокотать, как
две сороки, "что вас, говорят, больше нашего учат, а мы вас все-таки как
захотим, так обманываем", то я, преосвященный владыко, дабы унять им оное
обуявшее их бессмыслие, потеряв спокойствие, воскликнул:
"Стой, - говорю, - стой, ни одна не смей больше ни слова говорить!
Этого я не могу! Давайте, - говорю, - на том самом спорить, на чем мы все.
поровну учены, и увидим, кто из нас совершеннее?. Есть, - говорю, - у нас
карты?"
Жена говорит: есть.
"Давай, - говорю, - сюда карты".
Жена подала карты.
Говорю:
"Сдавай в дураки!"
Сдали. Я и жену и племянницу ученую кряду по три раза дураками и
оставил. Довольно, говорю, с вас, но видя, что они и сим еще мало в
неправоте своего спора убедились, говорю:
"Сдавай в короли!"
Сд
"Объяснись!" - изволили приказать.
"Как по недостаточности моего звания, - говорю, - владыко святый, жена
моя каждый вечер, по неимению работницы, отправляется для доения коровы в
хлев, где хранится навоз, то я, содержа на руках свое малое грудное дитя,
плачущее по матери и просящее груди, - как груди дать ему не имею и чем его
рассеять, не знаю, - то я, не умея настоящих французских танцев, так с сим
младенцем плавно по-жидовски прискакую по комнате и пою ему: "тра-та-та, тра
-та -та, вышла кошка за кота" или что другое в сем роде невинного
содержания, дабы оно было утешно от сего, и в том вся вина моя".
Владыка задумались и говорят:
"Хорошо, сие непредосудительно, в сих целях как отец невозбранно
танцевать можешь, но читай дальше".
"Другажды, - читаю, пишут отец Маркел, - проходя с дьяконом случайно
вечернею порою мимо дома того же священника отца Иоанна, опять видели, как
он со всем своим семейством, с женою, племянником и с купно приехавшею к
нему на каникулярное время из женской гимназии племянницею, азартно играл в
карты, яростно ударяя по столу то кралею, то хлапом, и при сем
непозволительно восклицал: "никто больше меня, никто!" Прочитав сие,
взглянул я на преосвященного владыку и, не дожидаясь его вопроса, говорю:
"И сие, ваше преосвященство, правда. Точно, - говорю, - однажды, и
всего только однажды, играл я по случаю племянницына приезда, но было сие не
для ради забавы и празднолюбия, а с философскою целью, в видах указания
превосходства Адамова пола пред Евиным полом, а отнюдь не для праздной
забавы и утешения".
"Объяснись, - говорит владыко, - и в этом!"
"Было, - говорю, - сие так, что племянница моя, дочь брата моего, что в
приказные вышел и служит советником, приехав из губернии, начала обременять
понятия моей жены, что якобы наш мужской пол должен в скорости обратиться в
ничтожество, а женский над нами будет властвовать и господствовать то я ей
на это возразил несколько апостольским словом, но как она на то начала,
громко хохоча, козлякать и брыкать, книги мои без толку порицая, то я, в
книгах нового сочинения достаточной практики по бедности своей не имея, а
чувствуя, что стерпеть сию обиду всему мужскому колену не должен, то я, не
зная, что на все ее слова ей отвечать, сказал ей: "Буде ты столь превосходно
умна, то скажи, говорю, мне такое поучение, чтоб я признал тебя в чем-нибудь
изученною" но тут, владыко, и жена моя, хотя она всегда до сего часа была
женщина богобоязненная и ко мне почтительная, но вдруг тоже к сей племяннице
за женский пол присоединилась, и зачали вдвоем столь громко цокотать, как
две сороки, "что вас, говорят, больше нашего учат, а мы вас все-таки как
захотим, так обманываем", то я, преосвященный владыко, дабы унять им оное
обуявшее их бессмыслие, потеряв спокойствие, воскликнул:
"Стой, - говорю, - стой, ни одна не смей больше ни слова говорить!
Этого я не могу! Давайте, - говорю, - на том самом спорить, на чем мы все.
поровну учены, и увидим, кто из нас совершеннее?. Есть, - говорю, - у нас
карты?"
Жена говорит: есть.
"Давай, - говорю, - сюда карты".
Жена подала карты.
Говорю:
"Сдавай в дураки!"
Сдали. Я и жену и племянницу ученую кряду по три раза дураками и
оставил. Довольно, говорю, с вас, но видя, что они и сим еще мало в
неправоте своего спора убедились, говорю:
"Сдавай в короли!"
Сд