люте от сего страждем и
оскудеваем.
Я посоветовал, что надо бы, мол, стараться уж как-нибудь ладить.
- Знаете, это так, - говорю, - надо делать: бери всяк в руки метлу да
мети свою улицу - весь город и очистится. Блюди каждый сам себя, гони от
себя смуту, вот она и повсюду исчезнет.
- Нельзя-с, - улыбается отец Иван, - другие товарищи не согласятся.
- Да что вам до товарищей?
- Нет-с да теперь и время такое-с. Это надо было как-нибудь прежде
делать, до сокращения, а теперь уж хоть и грех воровать, но нельзя миновать.
Чтоб отойти от этого вопроса, я только и нашелся, что, мол, хоть
промежду себя-то с отцом Маркелом старайтесь ладить - не давайте дурного
примера и соблазна темным людям!
- Да ничего, - отвечает отец Иван, - мы между собой стараемся, чтобы
ладно... только вот отец Маркел у нас... коллега очень щекотисты...
- Что такое?
- К криминациям они имеют ужасное пристрастие: все кляузничают ужасно.
Впали в некую дружбу с нашим дьяконом Викторычем, а тот давно
прокриминациями обязан, и намереваются вдвоем, чтобы как-нибудь меня со
второго штата в заштат свести и вдвоем остаться по новому правилу.
- Это, - говорю, - жаль: "ничто добро, ничто красно, а жити, братие,
вкупе".
- Какое уж, - отвечает, - "вкупе" жить, Орест Маркович, когда и на
своем-то на особом дворе, и то никак не убережешься! Вот как, изволите
видеть: я все дома сижу. Как только пошел -разговор про новые правила, что
будут нас сокращать, я, опасаясь злых клевет и наветов, все сижу дома, - а
по осени вдруг меня и вызывают к преосвященному. Знаете, дело это у нас, по
духовному состоянию, столь страшное, что только вспомянешь про всеобжирающую
консисторию, так просто лытки трясутся. Изволите знать сами, великий
государь Петр Первый в регламенте духовном их наименовал: "оные архиерейские
несытые собаки"... Говорить, не остается, сударь!.. Семьдесят верст проехал,
толконулся к секретарю, чтобы хоть узнать, зачем? "Ничего, говорят, не
ведаем: тебя не консистория звала, а сам владыко по секрету вытребовали!"
Предстаю со страхом самому владыке, - так и так, говорю, такой-то священник.
Они как только услыхали мою фамилию, так и говорят: "А, это ты, такой-сякой,
плясун и игрун!"
Я даже, знаете, пред владыкою онемел и устами слова не могу выговорить.
"Никак нет, - говорю, - ваше преосвященство: я жизнь провождаю тихую в
доме своем".
-"Ты еще противуречишь? Следуй, - говорят, - за мной!"
Привели меня в небольшой покойчик и из полбюра (не могу уж вам
объяснить, что такое называлось полбюро) вынимает бумагу.
"Читай, - говорят, - гласно".
Я читаю в предстаяии здесь секретаря и соборного протодьякона. Пишет, -
это вижу по почерку, - коллега мой, отец Маркел, что: "такого-то, - говорит,
числа, осеннею порою, в позднее сумеречное -время, проходя мимо окон
священника такого-то, - имя мое тут названо, - невзначай заглянул я в узкий
створ между двумя нарочито притворенными ставнями его ярко освещенного окна
и заметил - сего священника безумно скачущим и пляшущим с неприличными
ударениями пятами ног по подряснику".
"Остановись, - говорят его преосвященство, - на сем пункте и объясни,
что ты можешь против этого в оправдание свое ответствовать?"
"Что же, - говорю, - владыко святый, все сие истинно". "Зачем же это, -
изволят спрашивать, - ты столь нагло плясал, ударяя пятками?"
"С горя, - говорю, - ваше преосвящ
оскудеваем.
Я посоветовал, что надо бы, мол, стараться уж как-нибудь ладить.
- Знаете, это так, - говорю, - надо делать: бери всяк в руки метлу да
мети свою улицу - весь город и очистится. Блюди каждый сам себя, гони от
себя смуту, вот она и повсюду исчезнет.
- Нельзя-с, - улыбается отец Иван, - другие товарищи не согласятся.
- Да что вам до товарищей?
- Нет-с да теперь и время такое-с. Это надо было как-нибудь прежде
делать, до сокращения, а теперь уж хоть и грех воровать, но нельзя миновать.
Чтоб отойти от этого вопроса, я только и нашелся, что, мол, хоть
промежду себя-то с отцом Маркелом старайтесь ладить - не давайте дурного
примера и соблазна темным людям!
- Да ничего, - отвечает отец Иван, - мы между собой стараемся, чтобы
ладно... только вот отец Маркел у нас... коллега очень щекотисты...
- Что такое?
- К криминациям они имеют ужасное пристрастие: все кляузничают ужасно.
Впали в некую дружбу с нашим дьяконом Викторычем, а тот давно
прокриминациями обязан, и намереваются вдвоем, чтобы как-нибудь меня со
второго штата в заштат свести и вдвоем остаться по новому правилу.
- Это, - говорю, - жаль: "ничто добро, ничто красно, а жити, братие,
вкупе".
- Какое уж, - отвечает, - "вкупе" жить, Орест Маркович, когда и на
своем-то на особом дворе, и то никак не убережешься! Вот как, изволите
видеть: я все дома сижу. Как только пошел -разговор про новые правила, что
будут нас сокращать, я, опасаясь злых клевет и наветов, все сижу дома, - а
по осени вдруг меня и вызывают к преосвященному. Знаете, дело это у нас, по
духовному состоянию, столь страшное, что только вспомянешь про всеобжирающую
консисторию, так просто лытки трясутся. Изволите знать сами, великий
государь Петр Первый в регламенте духовном их наименовал: "оные архиерейские
несытые собаки"... Говорить, не остается, сударь!.. Семьдесят верст проехал,
толконулся к секретарю, чтобы хоть узнать, зачем? "Ничего, говорят, не
ведаем: тебя не консистория звала, а сам владыко по секрету вытребовали!"
Предстаю со страхом самому владыке, - так и так, говорю, такой-то священник.
Они как только услыхали мою фамилию, так и говорят: "А, это ты, такой-сякой,
плясун и игрун!"
Я даже, знаете, пред владыкою онемел и устами слова не могу выговорить.
"Никак нет, - говорю, - ваше преосвященство: я жизнь провождаю тихую в
доме своем".
-"Ты еще противуречишь? Следуй, - говорят, - за мной!"
Привели меня в небольшой покойчик и из полбюра (не могу уж вам
объяснить, что такое называлось полбюро) вынимает бумагу.
"Читай, - говорят, - гласно".
Я читаю в предстаяии здесь секретаря и соборного протодьякона. Пишет, -
это вижу по почерку, - коллега мой, отец Маркел, что: "такого-то, - говорит,
числа, осеннею порою, в позднее сумеречное -время, проходя мимо окон
священника такого-то, - имя мое тут названо, - невзначай заглянул я в узкий
створ между двумя нарочито притворенными ставнями его ярко освещенного окна
и заметил - сего священника безумно скачущим и пляшущим с неприличными
ударениями пятами ног по подряснику".
"Остановись, - говорят его преосвященство, - на сем пункте и объясни,
что ты можешь против этого в оправдание свое ответствовать?"
"Что же, - говорю, - владыко святый, все сие истинно". "Зачем же это, -
изволят спрашивать, - ты столь нагло плясал, ударяя пятками?"
"С горя, - говорю, - ваше преосвящ