то как прежде: ничего не разберешь, - добавил,
махнув с неудовольствием рукою, приказчик.
- Да дьячок-то ваш, - спрашиваю, - откуда же взял, что по телеграфу
летать можно?
- Это, - отвечает мой приказчик, - у них, у духовенства, нынче больше
все происходит с отчаянности, так как на них теперь закон вышел, чтоб их
сокращать где два было, говорят, один останется...
- Ну так что же, мол, из этого?
- Так вот они, выходит, теперь друг перед дружкой и хотят все себя один
против другого показать.
"Фу, - думаю, - какой вздор мне этот человек рассказывает!" Махнул
рукой и отпустил его с богом.
Однако не утерпел, порасспросил еще кое-кого из людей насчет всего
этого, и оказалось, что приказчик мой не лжет.
"Ну, - думаю, - чем узнавать через плебс да через десятые руки,
пущусь-ка лучше я сам в самое море, окунусь в самую интеллигенцию".
Начинаю с того, что еще уцелело в селах и что здесь репрезентует
местную образованность.
ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ
Отправился с визитом к своему попу. Добрейший Михаил Сидорович, или
отец Михаил, - скромнейший человек и запивушка, которого дядя мой, князь
Одоленский, скончавшийся в схиме, заставлял когда-то хоронить его борзых
собак и поклоняться золотому тельцу, - уже не живет. Вместо него
священствует сын его, отец Иван. Я знал его еще семинаристом, когда он,
бывало, приходил во флигель к покойной матушке Христа славить, а теперь он
уж лет десять на месте и бородой по самые глаза зарос - настоящий Атта
Троль.
Застал его дома за писанием. Увидав меня, он скорее спрятал в стол
тетрадку. Поздоровались. Опрашиваю его:
- Как, батюшка, поживаете?
- Что, сударь, Орест Маркович! жизнь наша против прежнего стала, -
говорит, - гораздо хуже.
"Вот те и раз, - думаю, - нашелся человек, которому даже хуже кажется".
- Чем же, - пытаю, - вам теперь, отец Иван, хуже?
- Да как ж, сударь, не хуже? в прежнее время, при помещиках, сами
изволите помнить, бывало и соломкой, и хлебцем, и всем дворяне не забывали,
и крестьян на подмогу в рабочую пору посылывали а ныне нет того ничего, и
народ к нам совсем охладел.
- Народ-то, - говорю, - отчего же охладел? Это в ваших руках -
возобновить его теплоту к религии.
- Нет, уж какое же, сударь, возобновление! Прежде он в крепостном
звании страдал и был постоянно в нужде и в горести и прибегал в несчастии
своем к господу а теперь, изволите видеть... нынче мужичок идет в церковь
только когда захочет...
"Ну, - думаю, - лучше это мимо".
- Между собою, - любопытствую, - как вы теперь, батюшка, живете? -
потому что я знал, всегда бывало здесь как и везде: где два причта, там и
страшная, бескровная война.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
Только что я коснулся в разговоре с отцом Иваном деликатной истории
войны на поповках, мой собеседник так и замахал руками.
- Ужасно, сударь, Орест Маркович, ужасно, - говорит, - мы, духовные, к
этому смятению подвержены, о мире всего мира господа умоляем, а самим нам в
этом недуге вражды исцеления нет. Добродушный священник с сокрушением осенил
себя крестом и, вздохнув, добавил:
- -Думаю, - говорит, - что это не иначе как оттого, что где
преизбыточествует благодать, там преобладает и грех.
- А ведь и ссориться-то, - говорю, - кажется, не за что бы?
- Да, совершенно, сударь, часто не за что.
- А все-таки ссоритесь?
- Да ведь как же быть: ссоримся-с и даже
махнув с неудовольствием рукою, приказчик.
- Да дьячок-то ваш, - спрашиваю, - откуда же взял, что по телеграфу
летать можно?
- Это, - отвечает мой приказчик, - у них, у духовенства, нынче больше
все происходит с отчаянности, так как на них теперь закон вышел, чтоб их
сокращать где два было, говорят, один останется...
- Ну так что же, мол, из этого?
- Так вот они, выходит, теперь друг перед дружкой и хотят все себя один
против другого показать.
"Фу, - думаю, - какой вздор мне этот человек рассказывает!" Махнул
рукой и отпустил его с богом.
Однако не утерпел, порасспросил еще кое-кого из людей насчет всего
этого, и оказалось, что приказчик мой не лжет.
"Ну, - думаю, - чем узнавать через плебс да через десятые руки,
пущусь-ка лучше я сам в самое море, окунусь в самую интеллигенцию".
Начинаю с того, что еще уцелело в селах и что здесь репрезентует
местную образованность.
ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ
Отправился с визитом к своему попу. Добрейший Михаил Сидорович, или
отец Михаил, - скромнейший человек и запивушка, которого дядя мой, князь
Одоленский, скончавшийся в схиме, заставлял когда-то хоронить его борзых
собак и поклоняться золотому тельцу, - уже не живет. Вместо него
священствует сын его, отец Иван. Я знал его еще семинаристом, когда он,
бывало, приходил во флигель к покойной матушке Христа славить, а теперь он
уж лет десять на месте и бородой по самые глаза зарос - настоящий Атта
Троль.
Застал его дома за писанием. Увидав меня, он скорее спрятал в стол
тетрадку. Поздоровались. Опрашиваю его:
- Как, батюшка, поживаете?
- Что, сударь, Орест Маркович! жизнь наша против прежнего стала, -
говорит, - гораздо хуже.
"Вот те и раз, - думаю, - нашелся человек, которому даже хуже кажется".
- Чем же, - пытаю, - вам теперь, отец Иван, хуже?
- Да как ж, сударь, не хуже? в прежнее время, при помещиках, сами
изволите помнить, бывало и соломкой, и хлебцем, и всем дворяне не забывали,
и крестьян на подмогу в рабочую пору посылывали а ныне нет того ничего, и
народ к нам совсем охладел.
- Народ-то, - говорю, - отчего же охладел? Это в ваших руках -
возобновить его теплоту к религии.
- Нет, уж какое же, сударь, возобновление! Прежде он в крепостном
звании страдал и был постоянно в нужде и в горести и прибегал в несчастии
своем к господу а теперь, изволите видеть... нынче мужичок идет в церковь
только когда захочет...
"Ну, - думаю, - лучше это мимо".
- Между собою, - любопытствую, - как вы теперь, батюшка, живете? -
потому что я знал, всегда бывало здесь как и везде: где два причта, там и
страшная, бескровная война.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
Только что я коснулся в разговоре с отцом Иваном деликатной истории
войны на поповках, мой собеседник так и замахал руками.
- Ужасно, сударь, Орест Маркович, ужасно, - говорит, - мы, духовные, к
этому смятению подвержены, о мире всего мира господа умоляем, а самим нам в
этом недуге вражды исцеления нет. Добродушный священник с сокрушением осенил
себя крестом и, вздохнув, добавил:
- -Думаю, - говорит, - что это не иначе как оттого, что где
преизбыточествует благодать, там преобладает и грех.
- А ведь и ссориться-то, - говорю, - кажется, не за что бы?
- Да, совершенно, сударь, часто не за что.
- А все-таки ссоритесь?
- Да ведь как же быть: ссоримся-с и даже