там, говорят, все искривлялись: "кто с кем
согласен и кто о чем спорит - и того не разберешь. Они скоро все провалятся
в свою финскую яму.
Давно, я помню, в Москве все ждут этого петербургского провала и все
еще не теряют надежды, что эта благая радость их совершится.
- А вас, - любопытствую, - бог милует, не боитесь провалиться?
- Ну, мы!.. Петербург, брат, - говорят, - строен миллионами, а Москва -
веками. Под нами земля прочная. Там, в Петербурге-то, у вас вон уж, говорят,
отцов режут да на матерях женятся, а нас этим не увлечешь: тут у нас и храмы
и мощи - это наша святыня, да и в учености наша молодежь своих светильников
имеет... предания... Кудрявцева и Грановского чтит. Разумеется, Кудрявцев и
Грановский уж того... немножко для нашего времени не годятся... а все ж,
если бы наш университет еще того... немножко бы ему хорошей чемерицы в нос,
а студенты чтоб от профессоров не зависели, и университет бы наш даже еще
кое-куда годился... а то ни одного уже профессора хорошего не стало.
- Как ни одного?
- Да решительно ни одного: в петербургских газетах их славно за это
отжаривают.
Вот тебе и "наши предания" и "наша святыня".
Экой вздор какой! Экая городьба!
Поел у Турина пресловутой утки с груздями, заболел и еду в деревню
свой губернский город, в котором меня так памятно секли, проезжаю мимо не
останавливаюсь и в уездном и являюсь к себе в Одоленское - Ватажково тож.
И вот они опять - знакомые места,
Где жизнь отцов моих, беспечна и пуста,
Текла среди пиров, бессмысленного чванства,
Разврата мелкого и мелкого тиранства...
Что-то здесь нового, на этих сонных нивах, на этой черноземной пажити?
ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ
Простор и лень, лень и простор! Они опять предо мною во всей своей
красе но кровли крыш покрыты лучше, и мужики в сапогах. Это большая
новость, в которой я, впрочем, никогда не отчаивался, веруя, что и мужик
знает, что под крепкою крышей безопасней жить и в крепких сапогах ходить
удобнее, чем в дырявых лаптях.
Спросил в беседе своего приказчика:
- Поправляются ли мужики?
- Как же, - говорит, - теперь они живут гораздо прежнего
превосходнейше.
Хотел даже перекреститься на образ, но, поопасавшись, не придерживается
ли мой приказчик нигилистического образа мыслей, воздержался, чтобы сразу
себя пред ним не скомпрометировать, и только вздохнул: буди, господи,
благословен за сие!
Но как же остальное? Как она, наша интеллигенция?
- Много ли, - спрашиваю, - здесь соседей-помещиков теперь живет и как
они хозяйничают?
- Нет, - докладывает, - какие же здесь господа? Господ здесь нет
господа все уехали по земским учреждениям, местов себе стараются в губернии.
- Неужто же все по учреждениям? Этого быть не может!
- Да живут-с, - говорит, - у нас одни господа Локотковы,
мелкопоместные.
- Ну так как же, мол, ты мне говоришь, что никого нет? Я даже знаю
этого Локоткова. (Это, если вы помните, тот самый мой старый товарищ, что в
гимназии француза дразнил и в печки сало кидал.) Ты, - приказываю, - вели-ка
мне завтра дрожки заложить: я к нему съезжу.
- Это, - отвечает, - как вам будет угодно но только они к себе
никакого благородного звания не принимают, и у нас их, господина Локоткова,
все почитают ни за что.
- Это, мол, что за глупость?
- Точно так-с, - говорит, - как они сами своего звания решившись и
ходят в зипуне, и звание свое порочат,
согласен и кто о чем спорит - и того не разберешь. Они скоро все провалятся
в свою финскую яму.
Давно, я помню, в Москве все ждут этого петербургского провала и все
еще не теряют надежды, что эта благая радость их совершится.
- А вас, - любопытствую, - бог милует, не боитесь провалиться?
- Ну, мы!.. Петербург, брат, - говорят, - строен миллионами, а Москва -
веками. Под нами земля прочная. Там, в Петербурге-то, у вас вон уж, говорят,
отцов режут да на матерях женятся, а нас этим не увлечешь: тут у нас и храмы
и мощи - это наша святыня, да и в учености наша молодежь своих светильников
имеет... предания... Кудрявцева и Грановского чтит. Разумеется, Кудрявцев и
Грановский уж того... немножко для нашего времени не годятся... а все ж,
если бы наш университет еще того... немножко бы ему хорошей чемерицы в нос,
а студенты чтоб от профессоров не зависели, и университет бы наш даже еще
кое-куда годился... а то ни одного уже профессора хорошего не стало.
- Как ни одного?
- Да решительно ни одного: в петербургских газетах их славно за это
отжаривают.
Вот тебе и "наши предания" и "наша святыня".
Экой вздор какой! Экая городьба!
Поел у Турина пресловутой утки с груздями, заболел и еду в деревню
свой губернский город, в котором меня так памятно секли, проезжаю мимо не
останавливаюсь и в уездном и являюсь к себе в Одоленское - Ватажково тож.
И вот они опять - знакомые места,
Где жизнь отцов моих, беспечна и пуста,
Текла среди пиров, бессмысленного чванства,
Разврата мелкого и мелкого тиранства...
Что-то здесь нового, на этих сонных нивах, на этой черноземной пажити?
ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ
Простор и лень, лень и простор! Они опять предо мною во всей своей
красе но кровли крыш покрыты лучше, и мужики в сапогах. Это большая
новость, в которой я, впрочем, никогда не отчаивался, веруя, что и мужик
знает, что под крепкою крышей безопасней жить и в крепких сапогах ходить
удобнее, чем в дырявых лаптях.
Спросил в беседе своего приказчика:
- Поправляются ли мужики?
- Как же, - говорит, - теперь они живут гораздо прежнего
превосходнейше.
Хотел даже перекреститься на образ, но, поопасавшись, не придерживается
ли мой приказчик нигилистического образа мыслей, воздержался, чтобы сразу
себя пред ним не скомпрометировать, и только вздохнул: буди, господи,
благословен за сие!
Но как же остальное? Как она, наша интеллигенция?
- Много ли, - спрашиваю, - здесь соседей-помещиков теперь живет и как
они хозяйничают?
- Нет, - докладывает, - какие же здесь господа? Господ здесь нет
господа все уехали по земским учреждениям, местов себе стараются в губернии.
- Неужто же все по учреждениям? Этого быть не может!
- Да живут-с, - говорит, - у нас одни господа Локотковы,
мелкопоместные.
- Ну так как же, мол, ты мне говоришь, что никого нет? Я даже знаю
этого Локоткова. (Это, если вы помните, тот самый мой старый товарищ, что в
гимназии француза дразнил и в печки сало кидал.) Ты, - приказываю, - вели-ка
мне завтра дрожки заложить: я к нему съезжу.
- Это, - отвечает, - как вам будет угодно но только они к себе
никакого благородного звания не принимают, и у нас их, господина Локоткова,
все почитают ни за что.
- Это, мол, что за глупость?
- Точно так-с, - говорит, - как они сами своего звания решившись и
ходят в зипуне, и звание свое порочат,