ожет пользоваться и правительство честность,
говорит, можно признавать- только одну "абсолютную", которую может иметь и
вор и фальшивый монетчик. Дальше я не хотел и речи вести об этом: взаправду
"за человека страшно"! Опрашиваю только уж о самых практических вещах: вот,
- говорю, к удивлению моему, я вижу у вас под одним изданием подписывается
редактор Калатузов... скажите мне, пожалуйста... меня это очень
интересует... я знал одного Калатузова в гимназии.
- Этот, здешний, очень он плох, - перебивает меня поэт.
- Редактор-то?
- Да, ах, как безнадежно плох! как котелка.
- Скажите, бога ради, и тот, - говорю, - был не боек.
- Ну, все-таки это, верно, не тот. Этот, например, как забрал себе в
голову, что в Англии была королева Елисавета, а нынче королева Виктория, так
и твердит, что "в Англии женщинам лучше, потому что там королевы царствуют".
Сотрудники хотели его в этом разуверить, - не дается: "вы, говорит, меня
подводите на смех". А "абсолютная" честность есть.
- Как же, - говорю, - его редактором-то сделали?
- А что же такое? Для утверждения в редакторстве у нас ведь пока еще в
губернском правлении не свидетельствуют. Да и что такое редактор? Редакторы
есть всякие. Берем, батюшка, в этом примеры с наших заатлантических братии.
А впрочем, и прекрасно: весь вопрос в абсолютной честности: она литературу
убивает, но зато злобу-с, злобу и затмение в умах растит и множит.
- Есть же, однако, полагаю, между ними люди, для которых дорога не одна
абсолютная честность?
- Как же-с, непременно есть, и вот недалеко ходить. Вон видите, за тем
столом сидит пентюх-то, - это известный православист, он меня на днях как-то
тут встречает и говорит: "Что ж вы, батюшка, нам-то ничего не даете?"
"Удивляюсь, - отвечаю, - что вы меня об этом и спрашиваете".
"А что такое?"
, "Да ведь вы меня, - говорю, - в своем издании ругаете". Удивляется:
"Когда?" - "Да постоянно, мол". - "Ну, извините, пожалуйста". - "Да вы что
ж, этого не читали, что ли?" - "Ну вот, стану, - говорит, - я этим навозом
заниматься... Я все с бумагами... сильно было порасстроился и теперь все
биржей поглощен... Бог с ними!"
- Это вы изволите говорить: "Бог с ними?"
- Нет, это не я, а он: я бога не беспокою. Я хотел открыть издание в
среднем духе, но никакого содействия нет.
- Отчего же?
- Да я по глупости шесть тысяч попросил, и отказали, говорят: денег
нет... После узнал, что теперь, чтобы получить что-нибудь, надо миллион
просить: тогда дадут. Думаю опять скоро просить.
- Миллион?
- Нет миллион восемьсот пятьдесят семь тысяч так смета выходит.
- На журнал или газету?
- Нет, на особое предприятие. - Поэт встал, зевнул и, протягивая мне
руку, добавил:
- На одно предприятие, обещающее впереди миллиард в тумане.
- И что ж, - спрашиваю, удерживая его за руку, - имеете надежду, что
дадут вам эти деньги?
- Да, непременно, - говорит, - дадут у нас все это хорошо обставлено,
в национальном русском духе: чухонский граф из Финляндии, два остзейские
барона и три жида во главе предприятия, да полторы дюжины полячишек для
сплетен. Непременно дадут.
Я заплатил за столом деньги за себя и за поэта - и ушел. Это, кстати,
был последний день моего пребывания в Петербурге.
ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ
Москву я проехал наскоро: пробыл только всего один день и посетил двух
знакомых... Люди уже солидные - у обоих дети в университете.
Здесь Петербург не чествуют
говорит, можно признавать- только одну "абсолютную", которую может иметь и
вор и фальшивый монетчик. Дальше я не хотел и речи вести об этом: взаправду
"за человека страшно"! Опрашиваю только уж о самых практических вещах: вот,
- говорю, к удивлению моему, я вижу у вас под одним изданием подписывается
редактор Калатузов... скажите мне, пожалуйста... меня это очень
интересует... я знал одного Калатузова в гимназии.
- Этот, здешний, очень он плох, - перебивает меня поэт.
- Редактор-то?
- Да, ах, как безнадежно плох! как котелка.
- Скажите, бога ради, и тот, - говорю, - был не боек.
- Ну, все-таки это, верно, не тот. Этот, например, как забрал себе в
голову, что в Англии была королева Елисавета, а нынче королева Виктория, так
и твердит, что "в Англии женщинам лучше, потому что там королевы царствуют".
Сотрудники хотели его в этом разуверить, - не дается: "вы, говорит, меня
подводите на смех". А "абсолютная" честность есть.
- Как же, - говорю, - его редактором-то сделали?
- А что же такое? Для утверждения в редакторстве у нас ведь пока еще в
губернском правлении не свидетельствуют. Да и что такое редактор? Редакторы
есть всякие. Берем, батюшка, в этом примеры с наших заатлантических братии.
А впрочем, и прекрасно: весь вопрос в абсолютной честности: она литературу
убивает, но зато злобу-с, злобу и затмение в умах растит и множит.
- Есть же, однако, полагаю, между ними люди, для которых дорога не одна
абсолютная честность?
- Как же-с, непременно есть, и вот недалеко ходить. Вон видите, за тем
столом сидит пентюх-то, - это известный православист, он меня на днях как-то
тут встречает и говорит: "Что ж вы, батюшка, нам-то ничего не даете?"
"Удивляюсь, - отвечаю, - что вы меня об этом и спрашиваете".
"А что такое?"
, "Да ведь вы меня, - говорю, - в своем издании ругаете". Удивляется:
"Когда?" - "Да постоянно, мол". - "Ну, извините, пожалуйста". - "Да вы что
ж, этого не читали, что ли?" - "Ну вот, стану, - говорит, - я этим навозом
заниматься... Я все с бумагами... сильно было порасстроился и теперь все
биржей поглощен... Бог с ними!"
- Это вы изволите говорить: "Бог с ними?"
- Нет, это не я, а он: я бога не беспокою. Я хотел открыть издание в
среднем духе, но никакого содействия нет.
- Отчего же?
- Да я по глупости шесть тысяч попросил, и отказали, говорят: денег
нет... После узнал, что теперь, чтобы получить что-нибудь, надо миллион
просить: тогда дадут. Думаю опять скоро просить.
- Миллион?
- Нет миллион восемьсот пятьдесят семь тысяч так смета выходит.
- На журнал или газету?
- Нет, на особое предприятие. - Поэт встал, зевнул и, протягивая мне
руку, добавил:
- На одно предприятие, обещающее впереди миллиард в тумане.
- И что ж, - спрашиваю, удерживая его за руку, - имеете надежду, что
дадут вам эти деньги?
- Да, непременно, - говорит, - дадут у нас все это хорошо обставлено,
в национальном русском духе: чухонский граф из Финляндии, два остзейские
барона и три жида во главе предприятия, да полторы дюжины полячишек для
сплетен. Непременно дадут.
Я заплатил за столом деньги за себя и за поэта - и ушел. Это, кстати,
был последний день моего пребывания в Петербурге.
ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ
Москву я проехал наскоро: пробыл только всего один день и посетил двух
знакомых... Люди уже солидные - у обоих дети в университете.
Здесь Петербург не чествуют