же, отвезу,
непременно отвезу и лично Герцену в руки отдам", - а сам начал его на
прощание обнимать и целовать лукавыми лобзаниями, да и сунул его конверт ему
же самому в задний карман. Что вы все, господа, опять смотрите на меня
такими удивленными глазами? Не кажется ли вам, что я неблагодарно поступил
по отношению к господину Постельникову? Может быть и так, может быть даже,
что он отнюдь и не имел никакого намерения устраивать мне на этих бумажонках
ловушку, но обжегшиеся на молоке дуют и на воду в этом самая дурная сторона
предательства: оно родит подозрительность в душах самых доверчивых.
И вот, наконец, я опять за границей, и опять на свободе, на свободе
после неустанного падения на меня стольких внезапных и несподеванных бед и
напастей! Я сам не верил своей свободе. Я не поехал ни в Париж, ни в Лондон,
а остался в маленьком германском городке, где хотел спокойно жить, мыслить и
продолжать мое неожиданно и так оригинально прерванное занятие науками. Все
это мне и удалось: при моей нетребовательности за границею мне постоянно все
удается, и не удалось долго лишь стремление усвоить себе привычку знать, что
я свободен. Проходили месяцы и годы, а я все, просыпаясь, каждое утро
спрашивал себя: действительно ли я проснулся? на самом ли деле я в Германии
и имею право не только не ездить сегодня в манеже, но даже вытолкать от себя
господина Постельникова, если б он вздумал посетить мое убежище? Наконец
всеисцеляющее время уврачевало и этот недуг сомнения, и я совершенно
освоился с моим блаженнейшим состоянием в тишине и стройной
последовательности европейской жизни и даже начал совсем позабывать нашу
российскую чехарду.
ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ
Так тихо и мирно провел я целые годы, то сидя в моем укромном уголке,
то посещая столицы Европы и изучая их исторические памятники, а в это время
здесь, на Руси, все выдвигались вопросы, реформы шли за реформами, люди
будто бы покидали свои обычные кривлянья и шутки, брались за что-то всерьез
я, признаюсь, ничего этого не ждал и ни во что не верил и так, к стыду
моему, не только не принял ни в чем ни малейшего участия, но даже был
удивлен, заметив, что это уже не одни либеральные разговоры, а что в самом
деле сделано много бесповоротного, над чем пошутить никакому шутнику
неудобно. В это время старик, дядя мой, умер и мои домашние обстоятельства
потребовали моего возвращения в Россию. Я этому даже обрадовался я
почувствовал влечение, род недуга, увидеть Россию обновленную, мыслящую и
серьезно устрояющую самое себя в долготу дней. Я приближался к отечеству с
душевным трепетом, как к купине, очищаемой божественным огнем, и переехал
границу крестясь и благословляясь... и что бы вы думали: надолго ли во мне
хватило этого торжественного заряда? Помогли ли мне соотчичи укрепить мою
веру в то, что время шутовства, всяких юродств и кривляний здесь минуло
навсегда, и что под веянием духа той свободы, о которой у нас не смели и
мечтать в мое время, теперь все образованные русские люди взялись за ум и
серьезно тянут свою земскую тягу, поощряя робких, защищая слабых, исправляя
и воодушевляя помраченных и малодушных и вообще свивая и скручивая наше
растрепанное волокно в одну крепкую бечеву, чтобы сцепить ею воедино великую
рознь нашу и дать ей окрепнуть в сознании силы и права?..
Как бы не так.
ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ
Пр
непременно отвезу и лично Герцену в руки отдам", - а сам начал его на
прощание обнимать и целовать лукавыми лобзаниями, да и сунул его конверт ему
же самому в задний карман. Что вы все, господа, опять смотрите на меня
такими удивленными глазами? Не кажется ли вам, что я неблагодарно поступил
по отношению к господину Постельникову? Может быть и так, может быть даже,
что он отнюдь и не имел никакого намерения устраивать мне на этих бумажонках
ловушку, но обжегшиеся на молоке дуют и на воду в этом самая дурная сторона
предательства: оно родит подозрительность в душах самых доверчивых.
И вот, наконец, я опять за границей, и опять на свободе, на свободе
после неустанного падения на меня стольких внезапных и несподеванных бед и
напастей! Я сам не верил своей свободе. Я не поехал ни в Париж, ни в Лондон,
а остался в маленьком германском городке, где хотел спокойно жить, мыслить и
продолжать мое неожиданно и так оригинально прерванное занятие науками. Все
это мне и удалось: при моей нетребовательности за границею мне постоянно все
удается, и не удалось долго лишь стремление усвоить себе привычку знать, что
я свободен. Проходили месяцы и годы, а я все, просыпаясь, каждое утро
спрашивал себя: действительно ли я проснулся? на самом ли деле я в Германии
и имею право не только не ездить сегодня в манеже, но даже вытолкать от себя
господина Постельникова, если б он вздумал посетить мое убежище? Наконец
всеисцеляющее время уврачевало и этот недуг сомнения, и я совершенно
освоился с моим блаженнейшим состоянием в тишине и стройной
последовательности европейской жизни и даже начал совсем позабывать нашу
российскую чехарду.
ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ
Так тихо и мирно провел я целые годы, то сидя в моем укромном уголке,
то посещая столицы Европы и изучая их исторические памятники, а в это время
здесь, на Руси, все выдвигались вопросы, реформы шли за реформами, люди
будто бы покидали свои обычные кривлянья и шутки, брались за что-то всерьез
я, признаюсь, ничего этого не ждал и ни во что не верил и так, к стыду
моему, не только не принял ни в чем ни малейшего участия, но даже был
удивлен, заметив, что это уже не одни либеральные разговоры, а что в самом
деле сделано много бесповоротного, над чем пошутить никакому шутнику
неудобно. В это время старик, дядя мой, умер и мои домашние обстоятельства
потребовали моего возвращения в Россию. Я этому даже обрадовался я
почувствовал влечение, род недуга, увидеть Россию обновленную, мыслящую и
серьезно устрояющую самое себя в долготу дней. Я приближался к отечеству с
душевным трепетом, как к купине, очищаемой божественным огнем, и переехал
границу крестясь и благословляясь... и что бы вы думали: надолго ли во мне
хватило этого торжественного заряда? Помогли ли мне соотчичи укрепить мою
веру в то, что время шутовства, всяких юродств и кривляний здесь минуло
навсегда, и что под веянием духа той свободы, о которой у нас не смели и
мечтать в мое время, теперь все образованные русские люди взялись за ум и
серьезно тянут свою земскую тягу, поощряя робких, защищая слабых, исправляя
и воодушевляя помраченных и малодушных и вообще свивая и скручивая наше
растрепанное волокно в одну крепкую бечеву, чтобы сцепить ею воедино великую
рознь нашу и дать ей окрепнуть в сознании силы и права?..
Как бы не так.
ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ
Пр