- говорит, - ты свободен!
- Что? что, - говорю, - такое?
- Мы свободны!
"Э, - думаю, - нет, брат, не надуешь!"
- Да радуйся же! - говорит, - скот ты этакий: радуйся и поздравляй ее!
- Кого-с? - пытаю с удивлением.
- Да ее, ее, нашу толстомясую мать Федору Ивановну! Ну, Россию, что ли,
Россию! будто ты не понимаешь: она свободна, и все должны радоваться.
- Нет, мол, не надуешь, не хочу радоваться.
- Да, пойми же, пентюх, пойми: с-в-о-б-о-д-е-н... Слово-то ты это одно
пойми!
- И понимать, - говорю, - ничего не хочу.
- Ну, так ты, - говорит, - после этого даже не скот, а раб... понимаешь
ли ты, раб в своей душе!
"Ладно, - думаю, - отваливай, дружок, отваливай".
- Да ты, шут этакий, - пристает, - пойми только, куда мы теперь пойдем,
какие мы антраша теперь станем выкидывать!
- Ничего, - отвечаю, - и понимать не хочу.
- Так вот же тебе за то и будут на твою долю одно: "ярмо с гремушкою да
бич".
- И чудесно, только оставьте меня в покое.
Так я и сбыл его с рук но через месяц он вдруг снова предстал моему
изумленному взору, и уже не с веселою улыбкою, а в самом строгом чине я
начал на вы.
- Вы, - говорит, - на меня когда-то роптали и сердились.
- Никогда, - отвечаю, - я на вас не роптал. Думаю, черт с тобой совсем:
еще и за это достанется.
- Нет, уж это, - говорит, - мне обстоятельно известно вы даже обо мне
никогда ничего не говорите, и тогда, когда я к вам, как к товарищу, с общею
радостною вестью приехал, вы и тут меня приняли с недоверием но бог с вами,
я вам все это прощаю. Мы давно знакомы, но вы, вероятно, не знаете моих
правил: мои правила таковы, чтобы за всякое зло платить добром.
"Да, - думаю себе, - знаю я: ты до дна маслян, только тобой
подавишься", и говорю:
- Вы очень добры.
- Совсем нет но это, извините меня, самое злое и самое тонкое мщение -
платить добром за оскорбления. Вот в чем вопрос: хотите ли вы ехать за
границу?
- Как, - говорю, - за какую за границу?
- За какую! Уж, конечно, за западную: в Париж, в Лондон, - в Лондоне
теперь чудные дела делаются... Что там только печатается!.. Там восходит
наша звезда, хотите почитать?
- Нет, - говорю, - не хочу.
- Но отчего же?
- Да так, не хочу, да и только...
- И ехать не хотите?
- Нет, ехать хочу, но...
- Что за но...
- Но меня, - говорю, - не пустят за границу.
- Отчего это не пустят? - и Постельников захохотал. - Не оттого ли, что
ты именинник-то четырнадцатого декабря... Э, брат, это уже все назади
осталось теперь на политику иной взгляд, и нынче даже не такие вещи ничего
не значат. Я, я, - понимаешь, я тебе отвечаю, что тебя пустят. Ты в отпуск
хочешь или в отставку?
- Ах, зачем же, - отвечаю, - в отпуск! Нет, уж я, если только можно, в
чистую отставку хочу. - Ступай и в отставку, подавай по болезни рапорт - и
катай за границу.
- Да мне никто и свидетельства, - говорю, - не даст, что я болен.
Постельников меня за это даже обругал.
- Дурак! - говорит, - ты извини меня: просто дурак! Да ты не хочешь ли,
я тебе достану свидетельство, что ты во второй половине беременности?
- Ну, уж это, - говорю, - ты вздор несешь!
- Держишь пари?
- И пари не хочу.
- Нет, пари! держи пари.
И сам руку протягивает.
- Нечего, - говорю, - и пари держать, потому что все это вздор.
- Нет, ты держи со мною пари.
- Сделай милость, - говорю, - отстань, мне это неприятно.
- Так что ж ты споришь? Я уж знаю, что говорю. С моего брата
- Что? что, - говорю, - такое?
- Мы свободны!
"Э, - думаю, - нет, брат, не надуешь!"
- Да радуйся же! - говорит, - скот ты этакий: радуйся и поздравляй ее!
- Кого-с? - пытаю с удивлением.
- Да ее, ее, нашу толстомясую мать Федору Ивановну! Ну, Россию, что ли,
Россию! будто ты не понимаешь: она свободна, и все должны радоваться.
- Нет, мол, не надуешь, не хочу радоваться.
- Да, пойми же, пентюх, пойми: с-в-о-б-о-д-е-н... Слово-то ты это одно
пойми!
- И понимать, - говорю, - ничего не хочу.
- Ну, так ты, - говорит, - после этого даже не скот, а раб... понимаешь
ли ты, раб в своей душе!
"Ладно, - думаю, - отваливай, дружок, отваливай".
- Да ты, шут этакий, - пристает, - пойми только, куда мы теперь пойдем,
какие мы антраша теперь станем выкидывать!
- Ничего, - отвечаю, - и понимать не хочу.
- Так вот же тебе за то и будут на твою долю одно: "ярмо с гремушкою да
бич".
- И чудесно, только оставьте меня в покое.
Так я и сбыл его с рук но через месяц он вдруг снова предстал моему
изумленному взору, и уже не с веселою улыбкою, а в самом строгом чине я
начал на вы.
- Вы, - говорит, - на меня когда-то роптали и сердились.
- Никогда, - отвечаю, - я на вас не роптал. Думаю, черт с тобой совсем:
еще и за это достанется.
- Нет, уж это, - говорит, - мне обстоятельно известно вы даже обо мне
никогда ничего не говорите, и тогда, когда я к вам, как к товарищу, с общею
радостною вестью приехал, вы и тут меня приняли с недоверием но бог с вами,
я вам все это прощаю. Мы давно знакомы, но вы, вероятно, не знаете моих
правил: мои правила таковы, чтобы за всякое зло платить добром.
"Да, - думаю себе, - знаю я: ты до дна маслян, только тобой
подавишься", и говорю:
- Вы очень добры.
- Совсем нет но это, извините меня, самое злое и самое тонкое мщение -
платить добром за оскорбления. Вот в чем вопрос: хотите ли вы ехать за
границу?
- Как, - говорю, - за какую за границу?
- За какую! Уж, конечно, за западную: в Париж, в Лондон, - в Лондоне
теперь чудные дела делаются... Что там только печатается!.. Там восходит
наша звезда, хотите почитать?
- Нет, - говорю, - не хочу.
- Но отчего же?
- Да так, не хочу, да и только...
- И ехать не хотите?
- Нет, ехать хочу, но...
- Что за но...
- Но меня, - говорю, - не пустят за границу.
- Отчего это не пустят? - и Постельников захохотал. - Не оттого ли, что
ты именинник-то четырнадцатого декабря... Э, брат, это уже все назади
осталось теперь на политику иной взгляд, и нынче даже не такие вещи ничего
не значат. Я, я, - понимаешь, я тебе отвечаю, что тебя пустят. Ты в отпуск
хочешь или в отставку?
- Ах, зачем же, - отвечаю, - в отпуск! Нет, уж я, если только можно, в
чистую отставку хочу. - Ступай и в отставку, подавай по болезни рапорт - и
катай за границу.
- Да мне никто и свидетельства, - говорю, - не даст, что я болен.
Постельников меня за это даже обругал.
- Дурак! - говорит, - ты извини меня: просто дурак! Да ты не хочешь ли,
я тебе достану свидетельство, что ты во второй половине беременности?
- Ну, уж это, - говорю, - ты вздор несешь!
- Держишь пари?
- И пари не хочу.
- Нет, пари! держи пари.
И сам руку протягивает.
- Нечего, - говорю, - и пари держать, потому что все это вздор.
- Нет, ты держи со мною пари.
- Сделай милость, - говорю, - отстань, мне это неприятно.
- Так что ж ты споришь? Я уж знаю, что говорю. С моего брата