на
перевязочном пункте в Крыму сорок рублей взяли, чтобы контузию ему на полную
пенсию приписать, когда его и комар не кусал но мой брат дурак: ему правую
руку отметили, а он левую подвязал, потом и вышел из этого только один
скандал, насилу, насилу кое-как поправили. А для умного человека ничего не
побоятся сделать. Возьмись за самое легкое, за так называемое "казначейское
средство": притворись сумасшедшим, напусти на себя маленькую меланхолию,
говори вздор: "я, мол, дитя кормлю жду писем, из розового замка" и тому
подобное... Согласен?
- Хорошо, - отвечаю, - согласен.
- Ну вот, только всего и надо. И сто рублей дать тоже согласен?
- Я триста дам.
- На что же триста? Ты, милый друг, этак Петербургу цены портишь, - за
триста тебя здесь теперь ведь на родной матери перевенчают и в том тебе
документ дадут.
- Да мне уж, - говорю, - не до расчетов: лишь бы вырваться не с
деньгами жить, а с добрыми людьми... -
Постельников вдруг порскнул и потом так и покатился со смеху. -
Прекрасно, - говорит, - вот и это прекрасно! Извини меня, что я смеюсь, но
это для начала очень хорошо: "не с деньгами жить, а с добрыми людьми"! Это
черт знает как хорошо, ты так и комиссии... как они к тебе приедут
свидетельствовать... Это скоро сделается. Я извещу, что ты не того...
Постельников помотал пальцем у своего лба и добавил:
- Извещу, что у тебя меланхолия и что ты с оружием в руках небезопасен,
а ты: "не с деньгами, мол, жить, а с добрыми людьми", и вообще чем будешь
глупее, тем лучше.
И с этим Постельников, сжав мою руку, исчез.
ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ
Два-три дня я прожил так, на власть божию, но в большом расстройстве, и
многим, кто видел меня в эти дни, казался чрезвычайно странным. Совершеннее
притворяться меланхоликом, как выходило у меня без всякого притворства, было
невозможно. На третий день ко мне нагрянула комиссия, с которой я, в крайнем
моем замешательстве, решительно не знал, что говорить.
Рассказывал им за меня все Постельников, до упаду смеявшийся над тем,
как он будто бы на сих днях приходит ко мне, а я будто сижу на кровати и
говорю, что "я дитя кормлю" а через неделю он привез мне чистый отпуск за
границу, с единственным условием взять от него какие-то бумаги и доставить
их в Лондон для напечатания в "Колоколе".
- Конечно, - убеждал меня Постельников, - ты не подумай, Филимоша, что
я с тем только о тебе и хлопотал, чтобы ты эти бумажонки отвез нет, на это
у нас теперь сколько угодно есть охотников, но ты знаешь мои правила: я дал
тем нашим лондонцам-то слово с каждым знакомым, кто едет за границу,
что-нибудь туда посылать, и потому не нарушаю этого порядка и с тобой свези
и ты им кой-что. Да здесь, впрочем, все и довольно невинное: насчет нашего
генерала и насчет дворни. В Берлине ты все это можешь даже смело в почтовый
ящик бросить, - оттуда уж оно дойдет.
Признаюсь вам, принимая вручаемый мне Постельниковым конверт, я был
твердо уверен, что он, по своей "неспособности к своей службе", непременно
опять хочет сыграть на меня. Ошибался я или нет, но план его мне казался
ясен: только что я выеду, меня цап-царап и схватят с поличным - с бумагами
про какую-то дворню и про генерала.
"Нет, черт возьми, - думаю, - довольно: более не поддамся", и сшутил с
его письмом такую же штуку, какую он рассказывал про темляк, то есть
"хорошо, говорю, мой друг благодарю тебя за доверие... Как
перевязочном пункте в Крыму сорок рублей взяли, чтобы контузию ему на полную
пенсию приписать, когда его и комар не кусал но мой брат дурак: ему правую
руку отметили, а он левую подвязал, потом и вышел из этого только один
скандал, насилу, насилу кое-как поправили. А для умного человека ничего не
побоятся сделать. Возьмись за самое легкое, за так называемое "казначейское
средство": притворись сумасшедшим, напусти на себя маленькую меланхолию,
говори вздор: "я, мол, дитя кормлю жду писем, из розового замка" и тому
подобное... Согласен?
- Хорошо, - отвечаю, - согласен.
- Ну вот, только всего и надо. И сто рублей дать тоже согласен?
- Я триста дам.
- На что же триста? Ты, милый друг, этак Петербургу цены портишь, - за
триста тебя здесь теперь ведь на родной матери перевенчают и в том тебе
документ дадут.
- Да мне уж, - говорю, - не до расчетов: лишь бы вырваться не с
деньгами жить, а с добрыми людьми... -
Постельников вдруг порскнул и потом так и покатился со смеху. -
Прекрасно, - говорит, - вот и это прекрасно! Извини меня, что я смеюсь, но
это для начала очень хорошо: "не с деньгами жить, а с добрыми людьми"! Это
черт знает как хорошо, ты так и комиссии... как они к тебе приедут
свидетельствовать... Это скоро сделается. Я извещу, что ты не того...
Постельников помотал пальцем у своего лба и добавил:
- Извещу, что у тебя меланхолия и что ты с оружием в руках небезопасен,
а ты: "не с деньгами, мол, жить, а с добрыми людьми", и вообще чем будешь
глупее, тем лучше.
И с этим Постельников, сжав мою руку, исчез.
ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ
Два-три дня я прожил так, на власть божию, но в большом расстройстве, и
многим, кто видел меня в эти дни, казался чрезвычайно странным. Совершеннее
притворяться меланхоликом, как выходило у меня без всякого притворства, было
невозможно. На третий день ко мне нагрянула комиссия, с которой я, в крайнем
моем замешательстве, решительно не знал, что говорить.
Рассказывал им за меня все Постельников, до упаду смеявшийся над тем,
как он будто бы на сих днях приходит ко мне, а я будто сижу на кровати и
говорю, что "я дитя кормлю" а через неделю он привез мне чистый отпуск за
границу, с единственным условием взять от него какие-то бумаги и доставить
их в Лондон для напечатания в "Колоколе".
- Конечно, - убеждал меня Постельников, - ты не подумай, Филимоша, что
я с тем только о тебе и хлопотал, чтобы ты эти бумажонки отвез нет, на это
у нас теперь сколько угодно есть охотников, но ты знаешь мои правила: я дал
тем нашим лондонцам-то слово с каждым знакомым, кто едет за границу,
что-нибудь туда посылать, и потому не нарушаю этого порядка и с тобой свези
и ты им кой-что. Да здесь, впрочем, все и довольно невинное: насчет нашего
генерала и насчет дворни. В Берлине ты все это можешь даже смело в почтовый
ящик бросить, - оттуда уж оно дойдет.
Признаюсь вам, принимая вручаемый мне Постельниковым конверт, я был
твердо уверен, что он, по своей "неспособности к своей службе", непременно
опять хочет сыграть на меня. Ошибался я или нет, но план его мне казался
ясен: только что я выеду, меня цап-царап и схватят с поличным - с бумагами
про какую-то дворню и про генерала.
"Нет, черт возьми, - думаю, - довольно: более не поддамся", и сшутил с
его письмом такую же штуку, какую он рассказывал про темляк, то есть
"хорошо, говорю, мой друг благодарю тебя за доверие... Как