вой город как
будто только для того, чтобы там быть свидетелем, как шутя убили при мне
страстно любимую мною мать и, к стыду моему, растолстеть от горячки и
болезни.
"Что-то ждет меня еще в Петербурге?" - задавал я себе пытанье и хотя
совсем разучился верить во что-нибудь хорошее, но с озлоблением не боялся
ничего и худого.
"На же тебе меня, на! - говорил я мысленно своей судьбе. - На тебе
меня, и поделай-ка со мной что-нибудь чуднее того, что ты делала. Нет, мол,
голубка, ты меня уж ничем не удивишь!"
Но я в этом наижесточайше ошибся: то, что судьба готовила мне здесь,
превзошло всякие неожиданности.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Я вам говорил, что в моей руке не только был перочинный нож, которым я
ранил в гимназии великого Калатузова, но я держал в моих руках и меч. Вот
как это случилось.
Живу я в Петербурге тихо и смирно и учусь. Новой беды над собой,
разумеется, ниоткуда не жду, да и думаю, что и взяться ей неоткуда. Верно,
думаю, злая судьба моя уже удовлетворилась.
Успокоивая себя таким образом, я сам стал терять мое озлобление и начал
рассуждать обо всем в духе сладчайшего всепрощения. Я даже нашел средство
примириться с поступком дяди, стоившим жизни моей матери.
"Что же, - думаю я, - матушка умерла праведницей, а кончина ее обратила
беспокойного и строптивого дядю моего к христианскому смирению. Благому духу
моей матери это сладчайшая награда, и не обязан ли я смотреть на все
совершившееся как на исполнение предначертаний Промысла, ищущего каждой
заблудшей овцы?"
Я решил себе, что это именно так, и написал об этом моему дяде, от
которого чрез месяц получаю большой пакет с дарственною записью на все его
имения и с письмом, в котором он кратко извещал меня, что он оставил дом,
живет в келье в одной пустыни и постригся в монахи, а потому, - добавляет, -
"не только сиятельством, но даже и благородием меня впредь не титулуй, ибо
монах благородным быть не может!" Эта двусмысленная, шутливая приписка мне
немножко не понравилась: и этого он не сумел сделать серьезно!.. Но что его
осуждать?.. Это кувшин, который уже сломил себе голову.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Стояло великопостное время я был тогда, как говорю вам, юноша теплый и
умиленный, а притом же потеря матушки была еще насвеже, и я очень часто
ходил в одну домовую церковь и молился там и пресладко и преискренно.
Начинаю говеть и уж отгавливаюсь - совсем собираюсь подходить к исповеди,
как вдруг, словно из театрального люка, вырастает предо мною в темном угле
церкви господин Постельников и просит у меня христианского прощения, если он
чем-нибудь меня обидел.
"Ах ты, ракалья этакая! - подумал я, - еще он сомневается... "если он
чем-нибудь меня обидел"! Да и зачем он очутился здесь и говеет как раз в той
же церкви, где и я?.. А впрочем, думаю: по-христиански я его простил и
довольно больше ничего не хочу про него ни знать, ни "ведать". Но вот-с
причастился я, а Постельников опять предо мною в новом мундире с жирными
эполетами и поздравляет меня с принятием святых тайн.
"Ну, да ладно, - думаю, - ладно", и от меня прошу принять такое же
поздравление.
Вышли мы из церкви он меня, гляжу, догоняет по дороге и говорит:
- Ты ведь меня, Филимоша, простил и больше не сердишься?
Я даже и слова не нашел, что ответить ему на такой фамильярный приступ.
- Не сердись, - говорит, - пожалуйста, Филимоша я, ей-богу, всегда
будто только для того, чтобы там быть свидетелем, как шутя убили при мне
страстно любимую мною мать и, к стыду моему, растолстеть от горячки и
болезни.
"Что-то ждет меня еще в Петербурге?" - задавал я себе пытанье и хотя
совсем разучился верить во что-нибудь хорошее, но с озлоблением не боялся
ничего и худого.
"На же тебе меня, на! - говорил я мысленно своей судьбе. - На тебе
меня, и поделай-ка со мной что-нибудь чуднее того, что ты делала. Нет, мол,
голубка, ты меня уж ничем не удивишь!"
Но я в этом наижесточайше ошибся: то, что судьба готовила мне здесь,
превзошло всякие неожиданности.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Я вам говорил, что в моей руке не только был перочинный нож, которым я
ранил в гимназии великого Калатузова, но я держал в моих руках и меч. Вот
как это случилось.
Живу я в Петербурге тихо и смирно и учусь. Новой беды над собой,
разумеется, ниоткуда не жду, да и думаю, что и взяться ей неоткуда. Верно,
думаю, злая судьба моя уже удовлетворилась.
Успокоивая себя таким образом, я сам стал терять мое озлобление и начал
рассуждать обо всем в духе сладчайшего всепрощения. Я даже нашел средство
примириться с поступком дяди, стоившим жизни моей матери.
"Что же, - думаю я, - матушка умерла праведницей, а кончина ее обратила
беспокойного и строптивого дядю моего к христианскому смирению. Благому духу
моей матери это сладчайшая награда, и не обязан ли я смотреть на все
совершившееся как на исполнение предначертаний Промысла, ищущего каждой
заблудшей овцы?"
Я решил себе, что это именно так, и написал об этом моему дяде, от
которого чрез месяц получаю большой пакет с дарственною записью на все его
имения и с письмом, в котором он кратко извещал меня, что он оставил дом,
живет в келье в одной пустыни и постригся в монахи, а потому, - добавляет, -
"не только сиятельством, но даже и благородием меня впредь не титулуй, ибо
монах благородным быть не может!" Эта двусмысленная, шутливая приписка мне
немножко не понравилась: и этого он не сумел сделать серьезно!.. Но что его
осуждать?.. Это кувшин, который уже сломил себе голову.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Стояло великопостное время я был тогда, как говорю вам, юноша теплый и
умиленный, а притом же потеря матушки была еще насвеже, и я очень часто
ходил в одну домовую церковь и молился там и пресладко и преискренно.
Начинаю говеть и уж отгавливаюсь - совсем собираюсь подходить к исповеди,
как вдруг, словно из театрального люка, вырастает предо мною в темном угле
церкви господин Постельников и просит у меня христианского прощения, если он
чем-нибудь меня обидел.
"Ах ты, ракалья этакая! - подумал я, - еще он сомневается... "если он
чем-нибудь меня обидел"! Да и зачем он очутился здесь и говеет как раз в той
же церкви, где и я?.. А впрочем, думаю: по-христиански я его простил и
довольно больше ничего не хочу про него ни знать, ни "ведать". Но вот-с
причастился я, а Постельников опять предо мною в новом мундире с жирными
эполетами и поздравляет меня с принятием святых тайн.
"Ну, да ладно, - думаю, - ладно", и от меня прошу принять такое же
поздравление.
Вышли мы из церкви он меня, гляжу, догоняет по дороге и говорит:
- Ты ведь меня, Филимоша, простил и больше не сердишься?
Я даже и слова не нашел, что ответить ему на такой фамильярный приступ.
- Не сердись, - говорит, - пожалуйста, Филимоша я, ей-богу, всегда