тебя любил но я совсем неспособен к этой службе и оттого, черт меня знает,
как медленно и подвигаюсь.
- Однако, - говорю, - чем же медленно? У вас уже жирные эполеты. - А
сам, знаете, все норовлю от него в сторону.
А он не отстает и продолжает:
- Ах, что, - говорит, - в этом, Филимоша, что жирные эполеты? Разве
другие-то это одно до сих пор имеют? Нет, да я, впрочем, на начальство и не
ропщу: я сам знаю, что я к этой службе неспособен. Стараюсь - да неспособен,
и вот это меня сокрушает. Я переведен сюда для пользы службы, а службе от
меня никакой пользы нет, да и вперед не будет, и я это чувствую и скорблю...
Мне худо потому, что я человек товарищественный. Вы ведь, я думаю, это
помните?
- Как же, помню, мол, даже непременно очень помню.
- Да вот, у меня здесь теперь есть новый приятель, Станислав
Пржикрживницкий, попросту - Стаська... Представьте, какой только возможно
чудеснейший малый: товарищ, весельчак, и покутить не прочь, и в картишки, со
всеми литературами знаком, и сам веселые стихи на все сочиняет но тоже
совершенно, как у меня, нет никакой наблюдательности. Представьте себе,
комизма много, а наблюдательности нет ведь это даже удивительно! Генерала
нашего представляет как нельзя лучше, да и вообще всех нас пересмешит в
манеже. Приедет и кричит: "Bolijour(Здравствуйте (франц.).), мой взвод!" Те
орут: "Здравия желаем, ваше благородие!" - "Какое, говорит, у нас нынче
меню?" - "Шшы, вайе благородие". - "Вахмистр, говорит, покажи мне мое
место!"... Одним словом, пересмешит до упаду, а служебной наблюдательности
все-таки нет. Он мне раз и говорит: "Душка Постельников, ты опытнее, пособи
мне обратить на себя внимание. Иначе, говорит, я вас больше и тешить не
хочу, потому что на меня начинают находить прегорькие минуты". - "Да, друг
ты мой, - отвечаю я ему, - да мне самому не легче тебя". И я это не лгу. Вы
не поверите, что я бог знает как обрадовался, узнав, что вы в Петербурге.
- А вы почему, - говорю, - это узнали?
- Да как же, - говорит, - не узнать? Ведь у нас это по реестрам видно.
- Гм, да, мол, вот что... по реестрам у вас видно.
А он продолжает, что хотел было даже ко мне приехать, "чтобы душу
отвести", да все, говорит, ждал случая.
Ух, батюшки, так меня и кольнуло! - Как, какого, - говорю, - вы ждали
случая?
- А какого-нибудь, - отвечает, - чтобы в именины или в рожденье...
нагрянуть к вам с хлебом и солью... А кстати, вы когда именинник? - И тотчас
же сам и отгадывает. - Чего же, - говорит, - я, дурак, спрашиваю, будто я не
знаю, что четырнадцатого декабря?
Это вовсе неправда, но мне, разумеется, следовало бы так и оставить его
на этот счет в заблуждении но я это не сообразил и со страха, чтоб он на
меня не нагрянул, говорю: я вовсе и не именинник четырнадцатого декабря.
- Как, - говорит, - не именинник? Разве святого Филимона не
четырнадцатого декабря?
- Я, - отвечаю, - этого не знаю, когда святого Филимона, да и мне можно
это и не знать, потому что я вовсе не Филимон, а Орест.
- Ах, и вправду! - воскликнул Постельников. - Представьте: сила
нривычки! Я даже и позабыл: ведь это Трубицын поэт вас Филимоном прозвал...
Правда, правда, это он прозвал... а у меня есть один знакомый, он
действительно именинник четырнадцатого декабря, так он даже просил
консисторию переменить ему имя, потому...потому... что... четырнадцатого
декаб