е тебя перебить.
- Да, хорошо, - отвечает, - перебей, братец, перебей, но ты во всяком
случае должен со мной согласиться, что ведь мы же должны заботиться о том,
чтобы мы оказывались на что-нибудь нужными?
- Прекрасно, - говорю, - прекрасно, но позволь...
- Нет, ты сам позволь: мы обязаны это доказать или нет, что мы нужны? А
почему? Потому, душа моя, что ведь мы во что-нибудь стране-то обходимся,
потому что мы ведь рубля два с полтиною в год государству-то стоим?
Господи, мне приходилось хоть плакать.
- Бога ради, - говорю, - Леонид Григорьевич, мне не до разговоров я
тебя с умилением прошу, не неси ты мне, Христа ради, всей этой ахинеи, а
скажи мне, за что меня берут?
- Да я к этому и иду! что же ты сам меня перебиваешь, а сам говоришь,
что я несу ахинею?
- Ну ладно, - говорю, - я молчу и не перебиваю, но только ради бога
скажи скорее, в чем же дело?
- А в чем, ты думаешь, дело? Все дело в том, что у нас до этих пор нет
еще настоящих наблюдательных людей. Оттого мы черт знает чем и занимаемся.
Ты видал у меня нашего офицера Бекасинникова?
- Ну, видал, - говорю, - видал.
- Прекрасный парень, товарищ и добрейшая душа, - а ведь как, каналья,
один раз меня срезал? Тоже вот как у меня: наблюдательности у него
никакейшей и не находчив, а ведь это в извинение не берется его и
приструнили, и так приструнили, что хоть или в отставку подавай или переходи
в другую службу, но из нашего ведомства это уже считается... неловко. Что же
ты думаешь он, свинья, сделал? Встретил меня на улице и ну меня обнимать, да
потихоньку снял у меня с сабли темляк и положил его мне в карман шинели, а
сам сообщил, что "Постельников, говорит, манкирует формой и подает вредный
пример другим". Меня вдруг и зовут: я ничего не знаю, являюсь как был - и
прямо поехал за это на гауптвахту. Там и нашел я темляк в шинели, да уж
нечего делать. Но я Бекасинникова в том не виню: что же ты будешь делать?
Герои редки, а службой своей должен каждый дорожить.
Меня вдруг осенило.
- Остановись, - говорю, - Леонид Григорьевич, - я боюсь, что я тебя,
наконец, понимаю?
- Ну да, - говорит, - Филимоша, да, ты прав между четырех глаз я от
тебя не скрою: это я сообщил, что у тебя есть запрещенная книжка. Приношу
тебе, голубчик, в этом пять миллионов извинений, но так как иначе делать
было нечего... Ты, я думаю, ведь сам заметил, что я последние дни повеся нос
ходил... Я ведь службы мог лишиться, а вчера мне приходилось хоть вот как, -
и Постельников выразительно черкнул себя рукой по горлу и бросился меня
целовать.
Поверите или нет, я даже не мог злиться. Я был так ошеломлен
откровенностью Постельникова, что не только не обругал его, но даже не нашел
в ответ ему ни одного слова! Да немного времени осталось мне и для
разговоров, потому что в то время, как я не мешал Постельникову покрывать
поцелуями мои щеки, он махнул у меня за плечами своему денщику, и по этому
мановению в комнату явились два солдата и от него же взяли меня под арест.
Я просидел около десяти дней в какой-то дыре, а в это время вышло
распоряжение исключить меня из университета, с тем чтобы ни в какой другой
университет не принимать затем меня посадили на тройку и отвезли на
казенный счет в наш губернский город под надзор полиции, причем, конечно,
утешили меня тем, что, во внимание к молодости моих лет, дело мое не довели
до ведома высше
- Да, хорошо, - отвечает, - перебей, братец, перебей, но ты во всяком
случае должен со мной согласиться, что ведь мы же должны заботиться о том,
чтобы мы оказывались на что-нибудь нужными?
- Прекрасно, - говорю, - прекрасно, но позволь...
- Нет, ты сам позволь: мы обязаны это доказать или нет, что мы нужны? А
почему? Потому, душа моя, что ведь мы во что-нибудь стране-то обходимся,
потому что мы ведь рубля два с полтиною в год государству-то стоим?
Господи, мне приходилось хоть плакать.
- Бога ради, - говорю, - Леонид Григорьевич, мне не до разговоров я
тебя с умилением прошу, не неси ты мне, Христа ради, всей этой ахинеи, а
скажи мне, за что меня берут?
- Да я к этому и иду! что же ты сам меня перебиваешь, а сам говоришь,
что я несу ахинею?
- Ну ладно, - говорю, - я молчу и не перебиваю, но только ради бога
скажи скорее, в чем же дело?
- А в чем, ты думаешь, дело? Все дело в том, что у нас до этих пор нет
еще настоящих наблюдательных людей. Оттого мы черт знает чем и занимаемся.
Ты видал у меня нашего офицера Бекасинникова?
- Ну, видал, - говорю, - видал.
- Прекрасный парень, товарищ и добрейшая душа, - а ведь как, каналья,
один раз меня срезал? Тоже вот как у меня: наблюдательности у него
никакейшей и не находчив, а ведь это в извинение не берется его и
приструнили, и так приструнили, что хоть или в отставку подавай или переходи
в другую службу, но из нашего ведомства это уже считается... неловко. Что же
ты думаешь он, свинья, сделал? Встретил меня на улице и ну меня обнимать, да
потихоньку снял у меня с сабли темляк и положил его мне в карман шинели, а
сам сообщил, что "Постельников, говорит, манкирует формой и подает вредный
пример другим". Меня вдруг и зовут: я ничего не знаю, являюсь как был - и
прямо поехал за это на гауптвахту. Там и нашел я темляк в шинели, да уж
нечего делать. Но я Бекасинникова в том не виню: что же ты будешь делать?
Герои редки, а службой своей должен каждый дорожить.
Меня вдруг осенило.
- Остановись, - говорю, - Леонид Григорьевич, - я боюсь, что я тебя,
наконец, понимаю?
- Ну да, - говорит, - Филимоша, да, ты прав между четырех глаз я от
тебя не скрою: это я сообщил, что у тебя есть запрещенная книжка. Приношу
тебе, голубчик, в этом пять миллионов извинений, но так как иначе делать
было нечего... Ты, я думаю, ведь сам заметил, что я последние дни повеся нос
ходил... Я ведь службы мог лишиться, а вчера мне приходилось хоть вот как, -
и Постельников выразительно черкнул себя рукой по горлу и бросился меня
целовать.
Поверите или нет, я даже не мог злиться. Я был так ошеломлен
откровенностью Постельникова, что не только не обругал его, но даже не нашел
в ответ ему ни одного слова! Да немного времени осталось мне и для
разговоров, потому что в то время, как я не мешал Постельникову покрывать
поцелуями мои щеки, он махнул у меня за плечами своему денщику, и по этому
мановению в комнату явились два солдата и от него же взяли меня под арест.
Я просидел около десяти дней в какой-то дыре, а в это время вышло
распоряжение исключить меня из университета, с тем чтобы ни в какой другой
университет не принимать затем меня посадили на тройку и отвезли на
казенный счет в наш губернский город под надзор полиции, причем, конечно,
утешили меня тем, что, во внимание к молодости моих лет, дело мое не довели
до ведома высше