ря... Да!, четырнадцатого...
И вдруг Постельников воззрился на меня острым, пристальным взглядом,
еще раз повторил слово "четырнадцатое декабря" и с этим тихо, в рассеянности
пожал мне руку и медленно ушел от меня в сторону.
Я был очень рад, что от него освободился, пришел домой, пообедал и
пресладостно уснул, но вдруг увидел во сне, что Постельников подал меня на
блюде в виде поросенка под хреном какому-то веселому господину, которого
назвал при этом Стаськой Пржикрживницким.
- На, - говорит, - Стася, кушай, совсем готовый: и ошпарен и сварен.
Дело пустое сон, но так как я ужасный сновидец, то это меня смутило.
Впрочем, авось, думаю, пронесет бог этот сон мимо. Ах! не тут-то было сон
пал в руку.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Приходит день к вечеру "ночною темнотой мрачатся небеса, и люди для
покоя смыкают уж глаза", - а ко мне в двери кто-то динь-динь-динь, а вслед
за тем сбруею брясь-дрясь-жись! "Здесь, - говорит, - такой-то Ватажков"? Ну,
конечно, отвечают, что здесь.
Вошли милые люди и вежливо попросили меня собраться и ехать.
Оделся я, бедный, и еду.
Едем долго ли, коротко ли, приезжаем куда-то и идем по коридорам и
переходам. Вот и комната большая, не то казенная, не то общежитейская... На
окнах тяжелые занавески, посредине круглый стол, покрытый зеленым сукном, на
столе лампа с резным матовым шаром и несколько кипсеков этажерка с книгами
законов, а в глубине диван.
- Дожидайтесь здесь, - велел мне мой провожатый и скрылся за следующею
дверью. Жду я час, жду два: ни звука ниоткуда нет. Скука берет ужасная,
скука, одолевающая даже волнение и тревогу. Вздумал было хоть закон
какой-нибудь почитать или посмотреть в окно, чтоб уяснить себе мало-мальски:
где я и в каких нахожусь палестинах но боюсь! Просто тронуться боюсь, одну
ногу поднимаю, а другая - так мне и кажется, что под пол уходит... Терпенья
нет, как страшно!
"Вот что, - думаю себе, - проползу-ка я осторожненько к окну на
четвереньках. На четвереньках - это совсем не так рискованно: руки осунутся,
я сейчас всем телом назад, и не провалюсь".
Думал, думал да вдруг насмелился, как вдруг в то самое время, когда я
пробирался медведем, двери в комнату растворились, и на пороге показался
лакей с серебряным подносом, на котором стоял стакан чаю.
Появление этого свидетеля моего комического ползания на четвереньках
меня чрезвычайно оконфузило... Лакей-каналья держался дипломатическим
советником, а сам едва не хохотал, подавая чай, но мне было не до его
сатирических ко мне отношений. Я взял чашку и только внимательно смотрел на
все половицы, по которым пройдет лакей. Ясно, что это были половицы
благонадежные и что по ним ходить было безопасно.
"Да и боже мой, - сообразил я вдруг, - что же я за дурак такой, что я
боюсь той или другой половицы?" Ведь если мне уж определено здесь
провалиться, так все равно: и весь диван, конечно, может провалиться!"
Это меня чрезвычайно успокоило и осмелило, и я, после долгого сиденья,
вдруг вскочил и заходил через всю комнату с ярым азартом. Нестерпимейшая
досада, негодование и гнев - гнев душащий, но бессильный, все эта меня
погоняло и шпорило, и я шагал и шагал и... вдруг, милостивые мои государи,
столкнулся лицом к лицу с седым человеком очень небольшого роста, с
огромными усами и в мундире, застегнутом на все пуговицы. За его плечом
стоял другой человек, ростом п
И вдруг Постельников воззрился на меня острым, пристальным взглядом,
еще раз повторил слово "четырнадцатое декабря" и с этим тихо, в рассеянности
пожал мне руку и медленно ушел от меня в сторону.
Я был очень рад, что от него освободился, пришел домой, пообедал и
пресладостно уснул, но вдруг увидел во сне, что Постельников подал меня на
блюде в виде поросенка под хреном какому-то веселому господину, которого
назвал при этом Стаськой Пржикрживницким.
- На, - говорит, - Стася, кушай, совсем готовый: и ошпарен и сварен.
Дело пустое сон, но так как я ужасный сновидец, то это меня смутило.
Впрочем, авось, думаю, пронесет бог этот сон мимо. Ах! не тут-то было сон
пал в руку.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Приходит день к вечеру "ночною темнотой мрачатся небеса, и люди для
покоя смыкают уж глаза", - а ко мне в двери кто-то динь-динь-динь, а вслед
за тем сбруею брясь-дрясь-жись! "Здесь, - говорит, - такой-то Ватажков"? Ну,
конечно, отвечают, что здесь.
Вошли милые люди и вежливо попросили меня собраться и ехать.
Оделся я, бедный, и еду.
Едем долго ли, коротко ли, приезжаем куда-то и идем по коридорам и
переходам. Вот и комната большая, не то казенная, не то общежитейская... На
окнах тяжелые занавески, посредине круглый стол, покрытый зеленым сукном, на
столе лампа с резным матовым шаром и несколько кипсеков этажерка с книгами
законов, а в глубине диван.
- Дожидайтесь здесь, - велел мне мой провожатый и скрылся за следующею
дверью. Жду я час, жду два: ни звука ниоткуда нет. Скука берет ужасная,
скука, одолевающая даже волнение и тревогу. Вздумал было хоть закон
какой-нибудь почитать или посмотреть в окно, чтоб уяснить себе мало-мальски:
где я и в каких нахожусь палестинах но боюсь! Просто тронуться боюсь, одну
ногу поднимаю, а другая - так мне и кажется, что под пол уходит... Терпенья
нет, как страшно!
"Вот что, - думаю себе, - проползу-ка я осторожненько к окну на
четвереньках. На четвереньках - это совсем не так рискованно: руки осунутся,
я сейчас всем телом назад, и не провалюсь".
Думал, думал да вдруг насмелился, как вдруг в то самое время, когда я
пробирался медведем, двери в комнату растворились, и на пороге показался
лакей с серебряным подносом, на котором стоял стакан чаю.
Появление этого свидетеля моего комического ползания на четвереньках
меня чрезвычайно оконфузило... Лакей-каналья держался дипломатическим
советником, а сам едва не хохотал, подавая чай, но мне было не до его
сатирических ко мне отношений. Я взял чашку и только внимательно смотрел на
все половицы, по которым пройдет лакей. Ясно, что это были половицы
благонадежные и что по ним ходить было безопасно.
"Да и боже мой, - сообразил я вдруг, - что же я за дурак такой, что я
боюсь той или другой половицы?" Ведь если мне уж определено здесь
провалиться, так все равно: и весь диван, конечно, может провалиться!"
Это меня чрезвычайно успокоило и осмелило, и я, после долгого сиденья,
вдруг вскочил и заходил через всю комнату с ярым азартом. Нестерпимейшая
досада, негодование и гнев - гнев душащий, но бессильный, все эта меня
погоняло и шпорило, и я шагал и шагал и... вдруг, милостивые мои государи,
столкнулся лицом к лицу с седым человеком очень небольшого роста, с
огромными усами и в мундире, застегнутом на все пуговицы. За его плечом
стоял другой человек, ростом п