й власти. Сим родительским мероприятием положен был предел
учености моей.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
У нас в деревне уже знали о моем несчастии. Известие об этом дошло до
дядина имения через чиновников, которым был прислан секретный наказ, где мне
дозволить жить и как наблюдать за мною. Дядя тотчас понял в чем дело, но от
матушки половину всего скрыли. Дядя возмутился за меня и, бог знает сколько
лет не выезжая из деревни, тронулся сам в губернский город, чтобы встретить
меня там, разузнать все в подробности и потом ехать в Петербург и тряхнуть в
мою пользу своими старыми связями.
При первом нашем свидании старик был со мною, сверх ожидания, тепел и
нежен он держал меня во все время разговора за руку, и когда я окончил свой
рассказ, он пожал плечами и проговорил:
- Боже великий, чем люди занимаются! Ну, однако, - добавил он, - этого
так им оставить невозможно. Я поеду просить, чтобы тебе дозволили поступить
в другой университет, а теперь пока отдохни.
Он сам наблюдал, как мне сделали ванну, сам уложил меня в постель, но
через два часа сам сделал мне такое горе, нанес мне такое несчастие, перед
которым шутка Постельникова была невиннейшей идиллией.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Я спал безмятежно сном совершенно мертвым, каким только можно спать
после тысячеверстного пути на перекладной телеге, и вдруг сквозь этот
невероятный сон я услышал заупокойное пение "Святый боже", затем ужасный,
потрясающий крик, стон, вопль - не знаю, как вам и назвать этот ужасный
звук, от которого еще сейчас ноет мозг костей моих... Раздался этот крик, и
вдруг какая-то паника, какой-то смущающий шепот, хлопанье дверей и
всеобъемлющий ужас... Из живых людей меня никто не будил, но чья-то незримая
рука толкнула меня в ребра и над ухом прожужжала пчела. Я вскочил, выбежал в
зал... и увидел на диване мою мать... мертвою.
Вещун-сердце ее не выдержало: она чуяла, что со мной худо, и прилетела
в город вслед за дядей дяде вдруг вздумалось пошутить над ее
сантиментальностию. Увидев, что матушка въехала на двор и выходит из
экипажа, он запер на крючок дверь и запел "Святый боже". Он ей спел эту
отходную, и вопль ее, который я слышал во сне, был предсмертный крик ее ко
мне. Она грохнулась у двери на землю и... умерла от разрыва сердца.
Этого уж я не мог вынести и заболел горячкой, в которой от всех
почитался в положении безнадежном, но вдруг, в двенадцатый день опомнился,
стал быстро поправляться и толстеть самым непозволительным образом.
Дядя избегал со мною всяких свиданий, но какими-то, доселе мне
неведомыми путями исходатайствовал мне позволение жить в Петербурге и
оканчивать там свое образование.
Я, конечно, не заставил себе повторять этого разрешения и немедленно же
собрался.
Дядя наблюдал за моим здоровьем, но сам скрывался он показался мне
только в самую минуту моего отъезда, но это отнюдь не был уже тот мой дядя,
какого я привык видеть: это был старец смирный, тихий, убитый, в сермяжном
подряснике, подпоясанном черным ремнем, и с седою щетиной на бороде.
Старик встретил меня в сенях, когда я выходил, чтобы садиться в телегу,
и, упав предо мной на колена, горько зарыдал и прошептал:
- Орест! прости меня Христа ради.
Я бросился к нему, поднял его, и мы поцеловались и расстались, с тем
чтобы уже никогда больше на этом свете не видаться.
Таким образом, шутя выгнанный из Москвы, я приезжал в с
учености моей.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
У нас в деревне уже знали о моем несчастии. Известие об этом дошло до
дядина имения через чиновников, которым был прислан секретный наказ, где мне
дозволить жить и как наблюдать за мною. Дядя тотчас понял в чем дело, но от
матушки половину всего скрыли. Дядя возмутился за меня и, бог знает сколько
лет не выезжая из деревни, тронулся сам в губернский город, чтобы встретить
меня там, разузнать все в подробности и потом ехать в Петербург и тряхнуть в
мою пользу своими старыми связями.
При первом нашем свидании старик был со мною, сверх ожидания, тепел и
нежен он держал меня во все время разговора за руку, и когда я окончил свой
рассказ, он пожал плечами и проговорил:
- Боже великий, чем люди занимаются! Ну, однако, - добавил он, - этого
так им оставить невозможно. Я поеду просить, чтобы тебе дозволили поступить
в другой университет, а теперь пока отдохни.
Он сам наблюдал, как мне сделали ванну, сам уложил меня в постель, но
через два часа сам сделал мне такое горе, нанес мне такое несчастие, перед
которым шутка Постельникова была невиннейшей идиллией.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Я спал безмятежно сном совершенно мертвым, каким только можно спать
после тысячеверстного пути на перекладной телеге, и вдруг сквозь этот
невероятный сон я услышал заупокойное пение "Святый боже", затем ужасный,
потрясающий крик, стон, вопль - не знаю, как вам и назвать этот ужасный
звук, от которого еще сейчас ноет мозг костей моих... Раздался этот крик, и
вдруг какая-то паника, какой-то смущающий шепот, хлопанье дверей и
всеобъемлющий ужас... Из живых людей меня никто не будил, но чья-то незримая
рука толкнула меня в ребра и над ухом прожужжала пчела. Я вскочил, выбежал в
зал... и увидел на диване мою мать... мертвою.
Вещун-сердце ее не выдержало: она чуяла, что со мной худо, и прилетела
в город вслед за дядей дяде вдруг вздумалось пошутить над ее
сантиментальностию. Увидев, что матушка въехала на двор и выходит из
экипажа, он запер на крючок дверь и запел "Святый боже". Он ей спел эту
отходную, и вопль ее, который я слышал во сне, был предсмертный крик ее ко
мне. Она грохнулась у двери на землю и... умерла от разрыва сердца.
Этого уж я не мог вынести и заболел горячкой, в которой от всех
почитался в положении безнадежном, но вдруг, в двенадцатый день опомнился,
стал быстро поправляться и толстеть самым непозволительным образом.
Дядя избегал со мною всяких свиданий, но какими-то, доселе мне
неведомыми путями исходатайствовал мне позволение жить в Петербурге и
оканчивать там свое образование.
Я, конечно, не заставил себе повторять этого разрешения и немедленно же
собрался.
Дядя наблюдал за моим здоровьем, но сам скрывался он показался мне
только в самую минуту моего отъезда, но это отнюдь не был уже тот мой дядя,
какого я привык видеть: это был старец смирный, тихий, убитый, в сермяжном
подряснике, подпоясанном черным ремнем, и с седою щетиной на бороде.
Старик встретил меня в сенях, когда я выходил, чтобы садиться в телегу,
и, упав предо мной на колена, горько зарыдал и прошептал:
- Орест! прости меня Христа ради.
Я бросился к нему, поднял его, и мы поцеловались и расстались, с тем
чтобы уже никогда больше на этом свете не видаться.
Таким образом, шутя выгнанный из Москвы, я приезжал в с