что бы то ни стало выбраться из
этой компании дело стояло только за тем, как к этому приступить? Как
сказать об этом голубому купидону и общим друзьям?.. На это у меня не
хватило силы, и я все откладывал свое решение день ото дня в сладостной
надежде, что не подвернется ли какой счастливый случай и не выведет ли он
меня отсюда, как привел?
Избрав себе такой выжидательный способ действий, я не ошибся в моих
надеждах на благодетельный случай: он не заставил себя долго ожидать и
явился именно яко тать в нощи. Этим распочинается самая скверная полоса,
закончившая собою первую половину моей жизни.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Один раз, проводив от всенощной одну из своих знакомых дам, я под
мелким, частым дождем возвратился домой и, отворив свою дверь, - остолбенел.
В передней у меня сидели рядом два здоровенных солдата в голубых шинелях, а
двери моей комнаты были связаны шнурком, на котором болталась на бумажке
большая красная печать. Меня так и откинуло назад в сени. Не забудьте, что в
тогдашнее время увидеть в своей комнате голубого солдата было совсем не то,
что теперь, хотя и теперь, конечно, это визит не из особенно приятных, но
тогда... это спаси боже что значило! Мне тотчас же представилась тройка,
которая мчит меня бог весть куда, где я пропаду без вести и сгину неведомый
ни матери, ни родным, ни присным... И вот во мне вдруг пробудилась вообще
мало свойственная мне жгучая энергия, твердая и непреклонная решимость
спасаться: прежде чем подстерегавшие меня алгвазилы могли что-нибудь
сообразить, я быстро скатился с лестницы и явился к Леониду Григорьевичу.
Капитан Постельников теперь, в моем отчаянном положении, был единственный
человек, у которого я мог просить какого-нибудь разъяснения и какой-нибудь
защиты. Но его Клим отворил мне двери и объявил, что барина нет дома и что
даже неизвестно, когда он возвратится, потому что они, говорит, "порют
теперь горячку по службе".
- Лантрыганили, - говорит, - лантрыганили, а вот теперь им генерал дают
проборку они и порют горячку и на ночь навряд ли вернутся.
Положение мое делалось еще беспомощнее, и я решился во что бы то ни
стало отсюда не выходить. Хотя, конечно, и квартира Леонида Григорьевича
была не бог знает какое надежное убежище, но я предпочитал оставаться здесь,
во-первых, потому, что все-таки рассчитывал на большую помощь со стороны
Постельникова, а во-вторых, как известно, гораздо выгоднее держаться под
самою стеной, с которой стреляют, чем отбегать от нее, когда вовсе убежать
невозможно.
Тут, думал я, по крайней мере никто не вздумает искать, и выстрелы хотя
на первое время, вероятно, пролетят над моею головой.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Изнывая и томясь в самых тревожных размышлениях о том, откуда и за что
рухнула на меня такая напасть, я довольно долго шагал из угла в угол по
безлюдной квартире Постельникова и, вдруг почувствовав неодолимую слабость,
прикорнул на диванчике и задремал. Я спал так крепко, что не слышал, как
Постельников возвратился домой, и проснулся уже, по обыкновению, в восемь
часов утра. Голубой купидон в это время встал и умывался.
Расстроенный и взволнованный, я вбежал в его комнату и впопыхах
объяснил ему, какая со мною случилась история.
Постельников с удивлением посмотрел на меня долгим пристальным взглядом
и, вдруг что-то припомнив, быстро хватил себя по лбу ладонью и воскликнул:
этой компании дело стояло только за тем, как к этому приступить? Как
сказать об этом голубому купидону и общим друзьям?.. На это у меня не
хватило силы, и я все откладывал свое решение день ото дня в сладостной
надежде, что не подвернется ли какой счастливый случай и не выведет ли он
меня отсюда, как привел?
Избрав себе такой выжидательный способ действий, я не ошибся в моих
надеждах на благодетельный случай: он не заставил себя долго ожидать и
явился именно яко тать в нощи. Этим распочинается самая скверная полоса,
закончившая собою первую половину моей жизни.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Один раз, проводив от всенощной одну из своих знакомых дам, я под
мелким, частым дождем возвратился домой и, отворив свою дверь, - остолбенел.
В передней у меня сидели рядом два здоровенных солдата в голубых шинелях, а
двери моей комнаты были связаны шнурком, на котором болталась на бумажке
большая красная печать. Меня так и откинуло назад в сени. Не забудьте, что в
тогдашнее время увидеть в своей комнате голубого солдата было совсем не то,
что теперь, хотя и теперь, конечно, это визит не из особенно приятных, но
тогда... это спаси боже что значило! Мне тотчас же представилась тройка,
которая мчит меня бог весть куда, где я пропаду без вести и сгину неведомый
ни матери, ни родным, ни присным... И вот во мне вдруг пробудилась вообще
мало свойственная мне жгучая энергия, твердая и непреклонная решимость
спасаться: прежде чем подстерегавшие меня алгвазилы могли что-нибудь
сообразить, я быстро скатился с лестницы и явился к Леониду Григорьевичу.
Капитан Постельников теперь, в моем отчаянном положении, был единственный
человек, у которого я мог просить какого-нибудь разъяснения и какой-нибудь
защиты. Но его Клим отворил мне двери и объявил, что барина нет дома и что
даже неизвестно, когда он возвратится, потому что они, говорит, "порют
теперь горячку по службе".
- Лантрыганили, - говорит, - лантрыганили, а вот теперь им генерал дают
проборку они и порют горячку и на ночь навряд ли вернутся.
Положение мое делалось еще беспомощнее, и я решился во что бы то ни
стало отсюда не выходить. Хотя, конечно, и квартира Леонида Григорьевича
была не бог знает какое надежное убежище, но я предпочитал оставаться здесь,
во-первых, потому, что все-таки рассчитывал на большую помощь со стороны
Постельникова, а во-вторых, как известно, гораздо выгоднее держаться под
самою стеной, с которой стреляют, чем отбегать от нее, когда вовсе убежать
невозможно.
Тут, думал я, по крайней мере никто не вздумает искать, и выстрелы хотя
на первое время, вероятно, пролетят над моею головой.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Изнывая и томясь в самых тревожных размышлениях о том, откуда и за что
рухнула на меня такая напасть, я довольно долго шагал из угла в угол по
безлюдной квартире Постельникова и, вдруг почувствовав неодолимую слабость,
прикорнул на диванчике и задремал. Я спал так крепко, что не слышал, как
Постельников возвратился домой, и проснулся уже, по обыкновению, в восемь
часов утра. Голубой купидон в это время встал и умывался.
Расстроенный и взволнованный, я вбежал в его комнату и впопыхах
объяснил ему, какая со мною случилась история.
Постельников с удивлением посмотрел на меня долгим пристальным взглядом
и, вдруг что-то припомнив, быстро хватил себя по лбу ладонью и воскликнул: