не менее самого сна. Во-первых, я
увидел над собою - кого бы вы думали? Точно так, как бывало в моем детстве,
я увидел над моим изголовьем свежего, воскового купидона, привешенного к
алькову моей кровати. У купидона под крылышками была бархатная ермолочка на
розовой шелковой подкладке, а на ней пришпилена бумажка, опять точно так же
с надписью, как бывало во время моего детства. Это меня поразило. Я
приподнялся с кровати и с некоторым удовольствием устремил глаза мои на
бумажку. На ней было написано: "Оресту Марковичу Ватажхову на новоселье, в
знак дружбы и приязни. Постельников".
"Черт знает, чего этот человек так нахально лезет ко мне в дружбу?" -
подумал я и только что хотел привстать с кровати, как вдруг двери моей
комнаты распахнулись, и в них предстал сам капитан Постельников. Он нес
большой крендель, а на кренделе маленькую вербочку. Это было продолжение
подарков на мое новоселье, и с этих пор для меня началась новая жизнь, и
далеко не похвальная.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
По моему безволию и малохарактерности я, конечно, сблизился с капитаном
Постельниковым безмерно и зато стал заниматься науками гораздо менее и
гораздо хуже, чем прежде. Все свое время я проводил у моего голубого
купидона и перезнакомился у него с массою самых нестрогих лиц женского пола,
которых в квартире Постельникова было всегда как мошек в погожий вечер. Это
преимущественно были дамы и девицы не без пятен и не без упреков.
Постельников был женский любимец и, как настоящий любимец женщин, он не
привязывался решительно ни к одной из них и третировал их e
caaille(Пренебрежительно (франц.)), но в то же время лукаво угождал всем им
всевозможными мелкими, нежными услугами. Он и меня втирал в особенное ко
многим из этих дам расположение, отказываться от которого, при тогдашних
юных моих летах, я не всегда был в состоянии. Сближение мое с этой женской
плеядой, которую я едва в силах возобновить в своей памяти, началось со
свадьбы той самой Тани или Лизы, которой я возил цветы. Она выходила замуж
за какого-то чиновника. Постельников был у нее посаженым отцом и поднес
живую розу, на которой были его же живые стихи, которые я до сих пор помню.
Там было написано:
Розе розу посвящаю,
Розе розу я дарю,
Розу розой украшаю,
Чтобы шла так к алтарю.
На этой свадьбе, помню, произошел небольшой скандальчик довольно
странного свойства. Постельников и его приятель, поэт Трубицын, увезли
невесту из-под венца прямо в Сокольники и возвратили ее ее супругу только на
другой день... Жизнь моя вся шла среди подобных историй, в которых, впрочем,
сам я был очень неискусен и слыл "Филимоном".
Так прошел целый год, в течение которого я все слыл "Филимоном", хотя,
по правде вам сказать, мне, как бы по какому-то предчувствию, кличка эта
жестоко не нравилась, и я употреблял всяческие усилия, чтобы ее с себя
сбросить. Я и пил вино, и делом своим, не занимался, и в девичьем вертограде
ориентировался, а поэт Трубицын и другие наши общие друзья как зарядили меня
звать "Филимоном", так и зовут. Ну, думаю: враг вас побери, зовите себе как
хотите! Перестал об этом думать и даже начал совершенно равнодушно
отзываться на кличку, бесправно заменившую мое крещеное имя.
Однако я должен вам сказать, что совесть моя была неспокойна: она
возмущалась моим образом жизни, и я решил во
увидел над собою - кого бы вы думали? Точно так, как бывало в моем детстве,
я увидел над моим изголовьем свежего, воскового купидона, привешенного к
алькову моей кровати. У купидона под крылышками была бархатная ермолочка на
розовой шелковой подкладке, а на ней пришпилена бумажка, опять точно так же
с надписью, как бывало во время моего детства. Это меня поразило. Я
приподнялся с кровати и с некоторым удовольствием устремил глаза мои на
бумажку. На ней было написано: "Оресту Марковичу Ватажхову на новоселье, в
знак дружбы и приязни. Постельников".
"Черт знает, чего этот человек так нахально лезет ко мне в дружбу?" -
подумал я и только что хотел привстать с кровати, как вдруг двери моей
комнаты распахнулись, и в них предстал сам капитан Постельников. Он нес
большой крендель, а на кренделе маленькую вербочку. Это было продолжение
подарков на мое новоселье, и с этих пор для меня началась новая жизнь, и
далеко не похвальная.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
По моему безволию и малохарактерности я, конечно, сблизился с капитаном
Постельниковым безмерно и зато стал заниматься науками гораздо менее и
гораздо хуже, чем прежде. Все свое время я проводил у моего голубого
купидона и перезнакомился у него с массою самых нестрогих лиц женского пола,
которых в квартире Постельникова было всегда как мошек в погожий вечер. Это
преимущественно были дамы и девицы не без пятен и не без упреков.
Постельников был женский любимец и, как настоящий любимец женщин, он не
привязывался решительно ни к одной из них и третировал их e
caaille(Пренебрежительно (франц.)), но в то же время лукаво угождал всем им
всевозможными мелкими, нежными услугами. Он и меня втирал в особенное ко
многим из этих дам расположение, отказываться от которого, при тогдашних
юных моих летах, я не всегда был в состоянии. Сближение мое с этой женской
плеядой, которую я едва в силах возобновить в своей памяти, началось со
свадьбы той самой Тани или Лизы, которой я возил цветы. Она выходила замуж
за какого-то чиновника. Постельников был у нее посаженым отцом и поднес
живую розу, на которой были его же живые стихи, которые я до сих пор помню.
Там было написано:
Розе розу посвящаю,
Розе розу я дарю,
Розу розой украшаю,
Чтобы шла так к алтарю.
На этой свадьбе, помню, произошел небольшой скандальчик довольно
странного свойства. Постельников и его приятель, поэт Трубицын, увезли
невесту из-под венца прямо в Сокольники и возвратили ее ее супругу только на
другой день... Жизнь моя вся шла среди подобных историй, в которых, впрочем,
сам я был очень неискусен и слыл "Филимоном".
Так прошел целый год, в течение которого я все слыл "Филимоном", хотя,
по правде вам сказать, мне, как бы по какому-то предчувствию, кличка эта
жестоко не нравилась, и я употреблял всяческие усилия, чтобы ее с себя
сбросить. Я и пил вино, и делом своим, не занимался, и в девичьем вертограде
ориентировался, а поэт Трубицын и другие наши общие друзья как зарядили меня
звать "Филимоном", так и зовут. Ну, думаю: враг вас побери, зовите себе как
хотите! Перестал об этом думать и даже начал совершенно равнодушно
отзываться на кличку, бесправно заменившую мое крещеное имя.
Однако я должен вам сказать, что совесть моя была неспокойна: она
возмущалась моим образом жизни, и я решил во