нее, но я имел много против
капитана мне его предупредительность была не по нутру, а главное, мне было
чрезвычайно неприятно, что все это сделалось без моей воли. Но я мог
сердиться сколько мне угодно, а дело уже было сделано.
Досада объяла меня несказанная, и я, чтобы немножко поразвлечься и
порассеяться и чтобы не идти на новую квартиру, отправился бродить по
Москве.
Я ходил очень долго, заходил в несколько церквей, где тупо и
бессознательно слушал вечернюю службу, два или три раза пил чай в разных
трактирах, но, наконец, деваться более было некуда. На дворе уже совсем
засумерчило, и по улицам только изредка кое-где пробегали запоздалые чуйки
бродить по улицам стало совсем неловко. Я подошел к одному фонарю, вынул мои
карманные часы: было одиннадцать часов. Пора было на ночлег я взял
извозчика и поехал на мою новую квартиру. К удивлению моему, у ворот ждал
меня дворник он раскрыл передо мною калитку и вызвался проводить меня по
лестнице с фонариком, который он зажег внизу, в своей дворницкой. Ремень,
приснащенный к звонку моей квартиры, был тоже необыкновенно чуток и
послушен: едва я успел его потянуть, как дверь, шурша своим войлочным
подбоем, тихо отползла и приняла меня в свои объятия. В передней, на
полочке, тихо горел чистенький ночничок. Комната моя была чиста, свежа пред
большим образом спасителя ярко сияла лампада вещи мои были разложены с
такой аккуратностью и с таким порядком, с каким я сам разложить их никогда
не сумел бы. Платье мое было развешено в шкафе посреди стола, пред
чернильницей, лежал мой бумажник и на нем записка, в которой значилось:
"Денег наличных 47 руб. ассигнациями, 4 целковых и серия", а внизу под этими
строками выдавлена буква "П", по которой я узнал, что всею этой
аккуратностью в моей комнате я был обязан тому же благодатному Леониду
Григорьевичу.
"И скажите пожалуйста, - рассуждал я себе, - когда он все это делал? Я
раскис и ошалел, да слоны слонял по Москве, а он как ни в чем не бывал, и
еще все дела за меня попеределал!"
Я отдернул альков моей кровати и увидел постель, застланную
ослепительно чистым бельем. Думать мне ни о чем больше не хотелось переехал
так переехал, или перевезли так перевезли, - делать уж нечего, благо тихо,
покойно, кровать готова и спать хочется. Я разделся, перекрестился, лег и
заснул в ту же самую минуту, как только упал головой на подушки. Занавески,
которою отделялся мой альков, я не задернул, потому что, ложась, надеялся
помечтать при свете лампады но мечтанья, по поводу внезапного крепкого она,
не случилось зато около полуночи меня начал осенять целый рой самых
прихотливых сновидений. Мы с Постелышковым не то летели, не то валились на
землю откуда-то совсем из другого мира, не то в дружественных объятиях, не
то в каком-то невольном сцеплении. Я был какой-то темный, неопределенный он
такой же голубой, каким я его видел и каким он мне только и мог
представляться но у него, кроме того, были большие влажные крылышки
помахивая ими, он меня словно всего склеивал, и свист от взмахов этих
крыльев, и сладостно и резко раздавался в моем слухе. Затем вдруг мы
очутились в этой самой комнате и ездили по ней долго и долго, пока вдруг
капитан дал мне в нос щелчок, и я проснулся.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Пробуждение мое было удивительно
капитана мне его предупредительность была не по нутру, а главное, мне было
чрезвычайно неприятно, что все это сделалось без моей воли. Но я мог
сердиться сколько мне угодно, а дело уже было сделано.
Досада объяла меня несказанная, и я, чтобы немножко поразвлечься и
порассеяться и чтобы не идти на новую квартиру, отправился бродить по
Москве.
Я ходил очень долго, заходил в несколько церквей, где тупо и
бессознательно слушал вечернюю службу, два или три раза пил чай в разных
трактирах, но, наконец, деваться более было некуда. На дворе уже совсем
засумерчило, и по улицам только изредка кое-где пробегали запоздалые чуйки
бродить по улицам стало совсем неловко. Я подошел к одному фонарю, вынул мои
карманные часы: было одиннадцать часов. Пора было на ночлег я взял
извозчика и поехал на мою новую квартиру. К удивлению моему, у ворот ждал
меня дворник он раскрыл передо мною калитку и вызвался проводить меня по
лестнице с фонариком, который он зажег внизу, в своей дворницкой. Ремень,
приснащенный к звонку моей квартиры, был тоже необыкновенно чуток и
послушен: едва я успел его потянуть, как дверь, шурша своим войлочным
подбоем, тихо отползла и приняла меня в свои объятия. В передней, на
полочке, тихо горел чистенький ночничок. Комната моя была чиста, свежа пред
большим образом спасителя ярко сияла лампада вещи мои были разложены с
такой аккуратностью и с таким порядком, с каким я сам разложить их никогда
не сумел бы. Платье мое было развешено в шкафе посреди стола, пред
чернильницей, лежал мой бумажник и на нем записка, в которой значилось:
"Денег наличных 47 руб. ассигнациями, 4 целковых и серия", а внизу под этими
строками выдавлена буква "П", по которой я узнал, что всею этой
аккуратностью в моей комнате я был обязан тому же благодатному Леониду
Григорьевичу.
"И скажите пожалуйста, - рассуждал я себе, - когда он все это делал? Я
раскис и ошалел, да слоны слонял по Москве, а он как ни в чем не бывал, и
еще все дела за меня попеределал!"
Я отдернул альков моей кровати и увидел постель, застланную
ослепительно чистым бельем. Думать мне ни о чем больше не хотелось переехал
так переехал, или перевезли так перевезли, - делать уж нечего, благо тихо,
покойно, кровать готова и спать хочется. Я разделся, перекрестился, лег и
заснул в ту же самую минуту, как только упал головой на подушки. Занавески,
которою отделялся мой альков, я не задернул, потому что, ложась, надеялся
помечтать при свете лампады но мечтанья, по поводу внезапного крепкого она,
не случилось зато около полуночи меня начал осенять целый рой самых
прихотливых сновидений. Мы с Постелышковым не то летели, не то валились на
землю откуда-то совсем из другого мира, не то в дружественных объятиях, не
то в каком-то невольном сцеплении. Я был какой-то темный, неопределенный он
такой же голубой, каким я его видел и каким он мне только и мог
представляться но у него, кроме того, были большие влажные крылышки
помахивая ими, он меня словно всего склеивал, и свист от взмахов этих
крыльев, и сладостно и резко раздавался в моем слухе. Затем вдруг мы
очутились в этой самой комнате и ездили по ней долго и долго, пока вдруг
капитан дал мне в нос щелчок, и я проснулся.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Пробуждение мое было удивительно