меется, сейчас же отсюда уйти но меня схватили за руки и
буквально силой усадили за пирог, а пока ели пирог, явился внезапно
освободившийся от своих дел капитан Постельников и с ним мужчина с страшными
усищами: это был поэт Трубицын. Кончилось все это для меня тем, что я здесь
впервые в жизни ощутил влияние пиршества, в питье дошел до неблагопристойной
потребности уснуть в чужом доме и получил от Трубицына кличку
"Филимон-простота", - обстоятельство ничтожное, но имевшее для меня, как
увидите, самые трагические последствия.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Проснувшись перед вечером на диване в чужой квартире, я быстро вскочил
и с жесточайшею головною болью бросился скорей бежать к себе на. квартиру
но представьте же себе мое удивление! только что я прихожу домой на свою
прежнюю квартиру, как вижу, что комнату мою тщательно прибирают и моют и что
в ней не осталось уже ни одной моей вещи, положительно, что называется, ни
синя пороха.
- Как же и куда все мое отсюда делось?
- А ваше все, - отвечают, - перевез к себе капитан Постельников.
- Позвольте-с, - говорю, - позвольте, что это за вздор! как капитан
Постельников перевез? Этого быть не может.
- Нет-с, - говорят, - действительно перевез.
- Да по какому же праву, - говорю, - вы ему отпустили мои вещи?
Но вижу, что предстоящие после этого вопроса только рты разинули и
стоят передо мною как удивленные галчата. - По какому праву? - продолжаю я
добиваться.
- Капитану-то Постельникову? - отвечают мне с смущением.
- Да-с.
- Капитану Постельникову по какому праву?
- Ну да: капитану Постельникову по какому праву? Галчата и рты
замкнули: дескать, на тебя, брат, даже и удивляться не стоит.
- Вот, - говорят, - чубучок ваш с змеиными головками капитана
Постельникова денщик не захватил, так извольте его получить.
Я рассердился, послал всем мысленно тысячу проклятий, надел шинель и
фуражку, захватил в руки чубучок с змеиными головками и повернулся к двери,
но досадно же так уйти, не получа никакого объяснения. Я вернулся снова,
взял в сторонку мать моего хозяина, добрейшую старушку, которая, казалось,
очень меня любила, и говорю ей:
- Матушка, Арина Васильевна! Поставьте мне голову на плечи: расскажите,
зачем вы отдали незнакомому человеку мои вещи?
- Да мы, дитя, думали, - говорит, - что сынок мой Митроша на тебя
жалобу приносил, что ты квартиры не очищаешь, так что тебя по начальству от
нас сводят.
- Ах, Арина Васильевна, да разве, мол, это можно, чтобы ваш сын на меня
пошел жаловаться? Ведь мы же с ним приятели.
- Знаю, - говорит, - ангел мой, что вы приятели, да мы думали, что,
может быть, он в шутку это над тобой пошутил.
- Что это: жаловаться-то, - говорю, - он в шутку ходил?
- Да.
- Арина Васильевна, да нешто этак бывает? Нетто это можно?
Арина Васильевна только растопырила руки и бормочет:
- Вот, говори же, - бает, - ты с нами! - мы сами, дитя, не знаем, что у
нас было в думке.
Я махнул рукой, захватил опять чубучок, сухо простился и вышел на
улицу.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Не могу вам рассказать, в каком я был гадком состоянии духа.
Разыгранная со мною штука просто сбила меня с пахвей, потому что я, после
своего неловкого поведения у знакомых дам капитана, ни за что не расположен
был жить у его сестры и даже дал было себе слово никогда не видать его.
Комната мне нравилась, и я ничего не имел против
буквально силой усадили за пирог, а пока ели пирог, явился внезапно
освободившийся от своих дел капитан Постельников и с ним мужчина с страшными
усищами: это был поэт Трубицын. Кончилось все это для меня тем, что я здесь
впервые в жизни ощутил влияние пиршества, в питье дошел до неблагопристойной
потребности уснуть в чужом доме и получил от Трубицына кличку
"Филимон-простота", - обстоятельство ничтожное, но имевшее для меня, как
увидите, самые трагические последствия.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Проснувшись перед вечером на диване в чужой квартире, я быстро вскочил
и с жесточайшею головною болью бросился скорей бежать к себе на. квартиру
но представьте же себе мое удивление! только что я прихожу домой на свою
прежнюю квартиру, как вижу, что комнату мою тщательно прибирают и моют и что
в ней не осталось уже ни одной моей вещи, положительно, что называется, ни
синя пороха.
- Как же и куда все мое отсюда делось?
- А ваше все, - отвечают, - перевез к себе капитан Постельников.
- Позвольте-с, - говорю, - позвольте, что это за вздор! как капитан
Постельников перевез? Этого быть не может.
- Нет-с, - говорят, - действительно перевез.
- Да по какому же праву, - говорю, - вы ему отпустили мои вещи?
Но вижу, что предстоящие после этого вопроса только рты разинули и
стоят передо мною как удивленные галчата. - По какому праву? - продолжаю я
добиваться.
- Капитану-то Постельникову? - отвечают мне с смущением.
- Да-с.
- Капитану Постельникову по какому праву?
- Ну да: капитану Постельникову по какому праву? Галчата и рты
замкнули: дескать, на тебя, брат, даже и удивляться не стоит.
- Вот, - говорят, - чубучок ваш с змеиными головками капитана
Постельникова денщик не захватил, так извольте его получить.
Я рассердился, послал всем мысленно тысячу проклятий, надел шинель и
фуражку, захватил в руки чубучок с змеиными головками и повернулся к двери,
но досадно же так уйти, не получа никакого объяснения. Я вернулся снова,
взял в сторонку мать моего хозяина, добрейшую старушку, которая, казалось,
очень меня любила, и говорю ей:
- Матушка, Арина Васильевна! Поставьте мне голову на плечи: расскажите,
зачем вы отдали незнакомому человеку мои вещи?
- Да мы, дитя, думали, - говорит, - что сынок мой Митроша на тебя
жалобу приносил, что ты квартиры не очищаешь, так что тебя по начальству от
нас сводят.
- Ах, Арина Васильевна, да разве, мол, это можно, чтобы ваш сын на меня
пошел жаловаться? Ведь мы же с ним приятели.
- Знаю, - говорит, - ангел мой, что вы приятели, да мы думали, что,
может быть, он в шутку это над тобой пошутил.
- Что это: жаловаться-то, - говорю, - он в шутку ходил?
- Да.
- Арина Васильевна, да нешто этак бывает? Нетто это можно?
Арина Васильевна только растопырила руки и бормочет:
- Вот, говори же, - бает, - ты с нами! - мы сами, дитя, не знаем, что у
нас было в думке.
Я махнул рукой, захватил опять чубучок, сухо простился и вышел на
улицу.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Не могу вам рассказать, в каком я был гадком состоянии духа.
Разыгранная со мною штука просто сбила меня с пахвей, потому что я, после
своего неловкого поведения у знакомых дам капитана, ни за что не расположен
был жить у его сестры и даже дал было себе слово никогда не видать его.
Комната мне нравилась, и я ничего не имел против