за ними и третья пара, и тоже середины Кой-
сы не доплыли, как татары и этих утопили. Тут уже за третьею парою и ма-
ло стало охотников, потому что видимо всем, что это не война, а просто
убийство, а наказать злодеев надобно. Полковник и говорит:
"Слушайте, мои благодетели. Нет ли из вас кого такого, который на ду-
ше смертный грех за собой знает? Помилуй бог, как бы ему хорошо теперь
своей кровью беззаконие смыть?"
Я и подумал:
"Чего же мне лучше этого случая ждать, чтобы жизнь кончить? благосло-
ви, господи, час мой!" - и вышел, разделся, "Отчу" прочитал, на все сто-
роны начальству и товарищам в землю ударил и говорю в себе: "Ну, Груша,
сестра моя названая, прими за себя кровь мою!" - да с тем взял в рот
тонкую бечеву, на которой другим концом был канат привязан, да, разбе-
жавшись с берегу, и юркнул в воду.
Вода страсть была холодна: у меня даже под мышками закололо, и грудь
мрет, судорога ноги тянет, а я плыву... Поверху наши пули летят, а вок-
руг меня татарские в воду шлепают, а меня не касаются, и я не знаю: ра-
нен я или не ранен, но только достиг берега... Тут татарам меня уже бить
нельзя, потому что я как раз под ущельем стал, и чтобы им стрелять в ме-
ня, надо им из щели высунуться, а наши их с того берега пулями как пес-
ком осыпают. Вот я стою под камнями и тяну канат, и перетянул его, и
мосток справили, и вдруг наши сюда уже идут, а я все стою и как сам из
себя изъят, ничего не понимаю, потому что думаю: видел ли кто-нибудь то,
что я видел? А я видел, когда плыл, что надо мною Груша летела, и была
она как отроковица примерно в шестнадцать лет, и у нее крылья уже огром-
ные, светлые, через всю реку, и она ими меня огораживала... Однако, ви-
жу, никто о том ни слова не говорит: ну, думаю, надо мне самому это
рассказать. Как меня полковник стал обнимать и сам целует, а сам хвалит:
"Ой, помилуй бог, - говорит, - какой ты, Петр Сердюков, молодец!"
А я отвечаю:
"Я, ваше высокоблагородие, не молодец, а большой грешник, и меня ни
земля, ни вода принимать не хочет".
Он вопрошает:
"В чем твой грех?"
А я отвечаю:
"Я, - говорю, - на своем веку много неповинных душ погубил", - да и
рассказал ему ночью под палаткою все, что вам теперь сказывал.
Он слушал, слушал, и задумался, и говорит: "Помилуй бог, сколько ты
один перенес, а главное, братец, как ты хочешь, а тебя надо в офицеры
произвесть. Я об этом представление пошлю".
Я говорю:
"Как угодно, а только пошлите и туда узнать, не верно ли я показываю,
что я цыганку убил?"
"Хорошо, - говорит, - и об этом пошлю".
И послали, но только ходила, ходила бумага и назад пришла с невер-
ностью. Объяснено, что никогда, говорят, у нас такого происшествия ни с
какою цыганкою не было, а Иван-де Северьянов хотя и был и у князя слу-
жил, только он через заочный выкуп на волю вышел и опосля того у казен-
ных крестьян Сердюковых в доме помер.
Ну что тут мне было больше делать: чем свою вину доказывать?
А полковник говорит:
"Не смей, братец, больше на себя этого врать: это ты как через Койсу
плыл, так ты от холодной воды да от страху в уме немножко помешался, и
я, - говорит, - очень за тебя рад, что это все неправда, что ты нагово-
рил на себя. Теперь офицером будешь; это, брат, помилуй бог как хорошо".
Тут я даже и сам мыслями растерялся: точно ли я спихнул Грушу в воду,
или это мне тогда все от страшной по ней тоски сильное воображение было
сы не доплыли, как татары и этих утопили. Тут уже за третьею парою и ма-
ло стало охотников, потому что видимо всем, что это не война, а просто
убийство, а наказать злодеев надобно. Полковник и говорит:
"Слушайте, мои благодетели. Нет ли из вас кого такого, который на ду-
ше смертный грех за собой знает? Помилуй бог, как бы ему хорошо теперь
своей кровью беззаконие смыть?"
Я и подумал:
"Чего же мне лучше этого случая ждать, чтобы жизнь кончить? благосло-
ви, господи, час мой!" - и вышел, разделся, "Отчу" прочитал, на все сто-
роны начальству и товарищам в землю ударил и говорю в себе: "Ну, Груша,
сестра моя названая, прими за себя кровь мою!" - да с тем взял в рот
тонкую бечеву, на которой другим концом был канат привязан, да, разбе-
жавшись с берегу, и юркнул в воду.
Вода страсть была холодна: у меня даже под мышками закололо, и грудь
мрет, судорога ноги тянет, а я плыву... Поверху наши пули летят, а вок-
руг меня татарские в воду шлепают, а меня не касаются, и я не знаю: ра-
нен я или не ранен, но только достиг берега... Тут татарам меня уже бить
нельзя, потому что я как раз под ущельем стал, и чтобы им стрелять в ме-
ня, надо им из щели высунуться, а наши их с того берега пулями как пес-
ком осыпают. Вот я стою под камнями и тяну канат, и перетянул его, и
мосток справили, и вдруг наши сюда уже идут, а я все стою и как сам из
себя изъят, ничего не понимаю, потому что думаю: видел ли кто-нибудь то,
что я видел? А я видел, когда плыл, что надо мною Груша летела, и была
она как отроковица примерно в шестнадцать лет, и у нее крылья уже огром-
ные, светлые, через всю реку, и она ими меня огораживала... Однако, ви-
жу, никто о том ни слова не говорит: ну, думаю, надо мне самому это
рассказать. Как меня полковник стал обнимать и сам целует, а сам хвалит:
"Ой, помилуй бог, - говорит, - какой ты, Петр Сердюков, молодец!"
А я отвечаю:
"Я, ваше высокоблагородие, не молодец, а большой грешник, и меня ни
земля, ни вода принимать не хочет".
Он вопрошает:
"В чем твой грех?"
А я отвечаю:
"Я, - говорю, - на своем веку много неповинных душ погубил", - да и
рассказал ему ночью под палаткою все, что вам теперь сказывал.
Он слушал, слушал, и задумался, и говорит: "Помилуй бог, сколько ты
один перенес, а главное, братец, как ты хочешь, а тебя надо в офицеры
произвесть. Я об этом представление пошлю".
Я говорю:
"Как угодно, а только пошлите и туда узнать, не верно ли я показываю,
что я цыганку убил?"
"Хорошо, - говорит, - и об этом пошлю".
И послали, но только ходила, ходила бумага и назад пришла с невер-
ностью. Объяснено, что никогда, говорят, у нас такого происшествия ни с
какою цыганкою не было, а Иван-де Северьянов хотя и был и у князя слу-
жил, только он через заочный выкуп на волю вышел и опосля того у казен-
ных крестьян Сердюковых в доме помер.
Ну что тут мне было больше делать: чем свою вину доказывать?
А полковник говорит:
"Не смей, братец, больше на себя этого врать: это ты как через Койсу
плыл, так ты от холодной воды да от страху в уме немножко помешался, и
я, - говорит, - очень за тебя рад, что это все неправда, что ты нагово-
рил на себя. Теперь офицером будешь; это, брат, помилуй бог как хорошо".
Тут я даже и сам мыслями растерялся: точно ли я спихнул Грушу в воду,
или это мне тогда все от страшной по ней тоски сильное воображение было