А она плачет и говорит:
- Знаю я, Иван Северьяныч, все знаю и разумею: один ты и любил меня,
мил-сердечный друг мой, ласковый. Докажи же мне теперь твою последнюю
любовь, сделай, что я попрошу тебя в этот страшный час.
- Говори, - отвечаю, - что тебе хочется?
- Нет; ты, - говорит - прежде поклянись чем страшнее в свете есть,
что сделаешь, о чем просить стану. Я ей своим спасеньем души поклялся, а
она говорит:
- Это мало: ты это ради меня преступишь. Нет, ты, - говорит, - страш-
ней поклянись.
- Ну, уже я, мол, страшнее этого ничего не могу придумать.
- Ну так я же, - говорит, - за тебя придумала, а ты за мной поспешай,
говори и не раздумывай.
Я сдуру пообещался, а она говорит:
- Ты мою душу прокляни так, как свою клял, если меня не послушаешь.
- Хорошо, - говорю, - и взял да ее душу проклял.
- Ну, так послушай же, - говорит, - теперь же стань поскорее душе мо-
ей за спасителя; моих, - говорит, - больше сил нет так жить да мучиться,
видючи его измену и надо мной надругательство. Если я еще день проживу,
я и его и ее порешу, а если их пожалею, себя решу, то навек убью свою
душеньку... Пожалей меня, родной мой, мой миленый брат; ударь меня раз
ножом против сердца.
Я от нее в сторону да крещу ее, а сам пячуся, а она обвила ручками
мои колени, а сама плачет, сама в ноги кланяется и увещает:
- Ты, - говорит, - поживешь, ты богу отмолишь и за мою душу и за
свою, не погуби же меня, чтобы я на себя руку подняла... - Н... н...
н... у...
Иван Северьяныч страшно наморщил брови и, покусав усы, словно выдох-
нул из глубины расходившейся груди:
- Нож у меня из кармана достала... разняла... из ручки лезвие выпра-
вила... и в руки мне сует... А сама... стала такое несть, что терпеть
нельзя...
"Не убьешь, - говорит, - меня, я всем вам в отместку стану самою
стыдной женщиной".
Я весь задрожал, и велел ей молиться, и колоть ее на стал, а взял да
так с крутизны в реку и спихнул...
Все мы, выслушав это последнее признание Ивана Северьяныча, впервые
заподозрили справедливость его рассказца и хранили довольно долгое мол-
чание, но, наконец, кто-то откашлянулся и молвил:
- Она утонула?..
- Залилась, - отвечал Иван Северьяныч.
- А вы же как потом?
- Что такое?
- Пострадали небось?
- Разумеется-с.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
- Я бежал оттоль, с того места, сам себя не понимая, а помню только,
что за мною все будто кто-то гнался, ужасно какой большой и длинный, и
бесстыжий, обнагощенный, а тело все черное и голова малая, как луновоч-
ка*, а сам весь обростенький, в волосах, и я догадался, что это если не
Каин, то сам губитель-бес, и все я от него убегал и звал к себе анге-
ла-хранителя. Опомнился же я где-то на большой дороге, под ракиточкой. И
такой это день был осенний, сухой, солнце светит, а холодно, и ветер, и
пыль несет, и желтый лист крутит; а я не знаю, какой час, и что это за
место, и куда та дорога ведет, и ничего у меня на душе нет, ни чувства,
ни определения, что мне делать; а думаю только одно, что Грушина душа
теперь погибшая и моя обязанность за нее отстрадать и ее из ада выру-
чить. А как это сделать - не знаю и об этом тоскую, но только вдруг меня
за плечо что-то тронуло: гляжу - это хворостинка с ракиты пала и дале-
конько так покатилась, покатилася, и вдруг Груша идет, только маленькая,
не больше как будто ей всего шесть или семь
- Знаю я, Иван Северьяныч, все знаю и разумею: один ты и любил меня,
мил-сердечный друг мой, ласковый. Докажи же мне теперь твою последнюю
любовь, сделай, что я попрошу тебя в этот страшный час.
- Говори, - отвечаю, - что тебе хочется?
- Нет; ты, - говорит - прежде поклянись чем страшнее в свете есть,
что сделаешь, о чем просить стану. Я ей своим спасеньем души поклялся, а
она говорит:
- Это мало: ты это ради меня преступишь. Нет, ты, - говорит, - страш-
ней поклянись.
- Ну, уже я, мол, страшнее этого ничего не могу придумать.
- Ну так я же, - говорит, - за тебя придумала, а ты за мной поспешай,
говори и не раздумывай.
Я сдуру пообещался, а она говорит:
- Ты мою душу прокляни так, как свою клял, если меня не послушаешь.
- Хорошо, - говорю, - и взял да ее душу проклял.
- Ну, так послушай же, - говорит, - теперь же стань поскорее душе мо-
ей за спасителя; моих, - говорит, - больше сил нет так жить да мучиться,
видючи его измену и надо мной надругательство. Если я еще день проживу,
я и его и ее порешу, а если их пожалею, себя решу, то навек убью свою
душеньку... Пожалей меня, родной мой, мой миленый брат; ударь меня раз
ножом против сердца.
Я от нее в сторону да крещу ее, а сам пячуся, а она обвила ручками
мои колени, а сама плачет, сама в ноги кланяется и увещает:
- Ты, - говорит, - поживешь, ты богу отмолишь и за мою душу и за
свою, не погуби же меня, чтобы я на себя руку подняла... - Н... н...
н... у...
Иван Северьяныч страшно наморщил брови и, покусав усы, словно выдох-
нул из глубины расходившейся груди:
- Нож у меня из кармана достала... разняла... из ручки лезвие выпра-
вила... и в руки мне сует... А сама... стала такое несть, что терпеть
нельзя...
"Не убьешь, - говорит, - меня, я всем вам в отместку стану самою
стыдной женщиной".
Я весь задрожал, и велел ей молиться, и колоть ее на стал, а взял да
так с крутизны в реку и спихнул...
Все мы, выслушав это последнее признание Ивана Северьяныча, впервые
заподозрили справедливость его рассказца и хранили довольно долгое мол-
чание, но, наконец, кто-то откашлянулся и молвил:
- Она утонула?..
- Залилась, - отвечал Иван Северьяныч.
- А вы же как потом?
- Что такое?
- Пострадали небось?
- Разумеется-с.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
- Я бежал оттоль, с того места, сам себя не понимая, а помню только,
что за мною все будто кто-то гнался, ужасно какой большой и длинный, и
бесстыжий, обнагощенный, а тело все черное и голова малая, как луновоч-
ка*, а сам весь обростенький, в волосах, и я догадался, что это если не
Каин, то сам губитель-бес, и все я от него убегал и звал к себе анге-
ла-хранителя. Опомнился же я где-то на большой дороге, под ракиточкой. И
такой это день был осенний, сухой, солнце светит, а холодно, и ветер, и
пыль несет, и желтый лист крутит; а я не знаю, какой час, и что это за
место, и куда та дорога ведет, и ничего у меня на душе нет, ни чувства,
ни определения, что мне делать; а думаю только одно, что Грушина душа
теперь погибшая и моя обязанность за нее отстрадать и ее из ада выру-
чить. А как это сделать - не знаю и об этом тоскую, но только вдруг меня
за плечо что-то тронуло: гляжу - это хворостинка с ракиты пала и дале-
конько так покатилась, покатилася, и вдруг Груша идет, только маленькая,
не больше как будто ей всего шесть или семь