д
ты мой бралиянтовый!" - да и протягивает опять руки, чтобы его обнять, а
он наморщился и как дернет ее изо всей силы крестовым шнурком за шею...
- На счастье, - говорит, - мое, шелковый шнурочек у меня на шее не
крепок был, перезниял* и перервался, потому что я давно на нем ладанку
носила, а то бы он мне горло передушил; да я полагаю так, что он того
именно и хотел, потому что даже весь побелел и шипит:
"Зачем ты такие грязные шнурки носишь?"
А я говорю:
"Что тебе до моего шнурка; он чистый был, а это на мне с тоски почер-
нел от тяжелого пота".
А он:
"Тьфу, тьфу, тьфу", - заплевал, заплевал и ушел, а перед вечером вхо-
дит сердитый и говорит:
"Поедем в коляске кататься!" - и притворился, будто ласковый и в го-
лову меня поцеловал: а я, ничего не опасаясь, села с ним и поехала. Еха-
ли мы долго и два раза лошадей переменяли, а куда едем - никак не досп-
рошусь у него, но вижу, настало место лесное и болотное, непригожее, ди-
кое. И приехали среди леса на какую-то пчельню, а за пчельнею - двор, и
тут встречают нас три молодые здоровые девки-однодворки в мареновых*
красных юбках и зовут меня "барыней". Как я из коляски выступила, они
меня под руки выхватили и прямо понесли в комнату, совсем убранную.
Меня что-то сразу от всего этого, и особливо от этих однодворок, за-
мутило, и сердце мое сжалось.
"Что это, - спрашиваю его, - какая здесь станция?"
А он отвечает:
"Это ты здесь теперь будешь жить".
Я стала плакать, руки его целовать, чтобы не бросал меня тут, а он и
не пожалел: толкнул меня прочь и уехал...
Тут Грушенька умолкла и личико вниз спустила, а потом вздыхает и мол-
вит:
- Уйти хотела; сто раз порывалась - нельзя: те девки-однодворки сте-
регут и глаз не спущают... Томилась я, да, наконец, вздумала притво-
риться, и прикинулась беззаботною, веселою, будто гулять захотела. Они
меня гулять в лес берут, да все за мной смотрят, а я смотрю по деревьям,
по верхам ветвей да по кожуре примечаю - куда сторона на полдень, и
вздумала, как мне от этих девок уйти, и вчера то исполнила. Вчера после
обеда вышла я с ними на полянку, да и говорю:
"Давайте, - говорю, - ласковые, в жмурки по полянке бегать".
Они согласились.
"А наместо глаз, - говорю, - станем друг дружке руки назад вязать,
чтобы задом ловить".
Они и на то согласны.
Так и стали. Я первой руки за спину крепко-накрепко завязала, а с
другою за куст забежала, да и эту там спутала, а на ее крик третья бе-
жит, я и третью у тех в глазах силком скрутила; они кричать, а я, хоть
тягостная, ударилась быстрей коня резвого: все по лесу да по лесу и бе-
жала целую ночь и наутро упала у старых бортей* в густой засаде. Тут по-
дошел ко мне старый старичок, говорит - неразборчиво шамкает, а сам весь
в воску и ото всего от него медом пахнет, и в желтых бровях пчелки воро-
чаются. Я ему сказала, что я тебя, Ивана Северьяныча, видеть хочу, а он
говорит:
"Кличь его, молодка, раз под ветер, а раз супротив ветра: он затоску-
ет и пойдет тебя искать, - вы и встретитесь". Дал он мне воды испить и
медку на огурчике подкрепиться. Я воды испила и огурчик съела, и опять
пошла, и все тебя звала, как он велел, то по ветру, то против ветра -
вот и встретились. Спасибо! - и обняла меня, и поцеловала, и говорит:
- Ты мне все равно что милый брат.
Я говорю:
- И ты мне все равно что сестра милая, - а у самого от чувства слезы
пошли.
ты мой бралиянтовый!" - да и протягивает опять руки, чтобы его обнять, а
он наморщился и как дернет ее изо всей силы крестовым шнурком за шею...
- На счастье, - говорит, - мое, шелковый шнурочек у меня на шее не
крепок был, перезниял* и перервался, потому что я давно на нем ладанку
носила, а то бы он мне горло передушил; да я полагаю так, что он того
именно и хотел, потому что даже весь побелел и шипит:
"Зачем ты такие грязные шнурки носишь?"
А я говорю:
"Что тебе до моего шнурка; он чистый был, а это на мне с тоски почер-
нел от тяжелого пота".
А он:
"Тьфу, тьфу, тьфу", - заплевал, заплевал и ушел, а перед вечером вхо-
дит сердитый и говорит:
"Поедем в коляске кататься!" - и притворился, будто ласковый и в го-
лову меня поцеловал: а я, ничего не опасаясь, села с ним и поехала. Еха-
ли мы долго и два раза лошадей переменяли, а куда едем - никак не досп-
рошусь у него, но вижу, настало место лесное и болотное, непригожее, ди-
кое. И приехали среди леса на какую-то пчельню, а за пчельнею - двор, и
тут встречают нас три молодые здоровые девки-однодворки в мареновых*
красных юбках и зовут меня "барыней". Как я из коляски выступила, они
меня под руки выхватили и прямо понесли в комнату, совсем убранную.
Меня что-то сразу от всего этого, и особливо от этих однодворок, за-
мутило, и сердце мое сжалось.
"Что это, - спрашиваю его, - какая здесь станция?"
А он отвечает:
"Это ты здесь теперь будешь жить".
Я стала плакать, руки его целовать, чтобы не бросал меня тут, а он и
не пожалел: толкнул меня прочь и уехал...
Тут Грушенька умолкла и личико вниз спустила, а потом вздыхает и мол-
вит:
- Уйти хотела; сто раз порывалась - нельзя: те девки-однодворки сте-
регут и глаз не спущают... Томилась я, да, наконец, вздумала притво-
риться, и прикинулась беззаботною, веселою, будто гулять захотела. Они
меня гулять в лес берут, да все за мной смотрят, а я смотрю по деревьям,
по верхам ветвей да по кожуре примечаю - куда сторона на полдень, и
вздумала, как мне от этих девок уйти, и вчера то исполнила. Вчера после
обеда вышла я с ними на полянку, да и говорю:
"Давайте, - говорю, - ласковые, в жмурки по полянке бегать".
Они согласились.
"А наместо глаз, - говорю, - станем друг дружке руки назад вязать,
чтобы задом ловить".
Они и на то согласны.
Так и стали. Я первой руки за спину крепко-накрепко завязала, а с
другою за куст забежала, да и эту там спутала, а на ее крик третья бе-
жит, я и третью у тех в глазах силком скрутила; они кричать, а я, хоть
тягостная, ударилась быстрей коня резвого: все по лесу да по лесу и бе-
жала целую ночь и наутро упала у старых бортей* в густой засаде. Тут по-
дошел ко мне старый старичок, говорит - неразборчиво шамкает, а сам весь
в воску и ото всего от него медом пахнет, и в желтых бровях пчелки воро-
чаются. Я ему сказала, что я тебя, Ивана Северьяныча, видеть хочу, а он
говорит:
"Кличь его, молодка, раз под ветер, а раз супротив ветра: он затоску-
ет и пойдет тебя искать, - вы и встретитесь". Дал он мне воды испить и
медку на огурчике подкрепиться. Я воды испила и огурчик съела, и опять
пошла, и все тебя звала, как он велел, то по ветру, то против ветра -
вот и встретились. Спасибо! - и обняла меня, и поцеловала, и говорит:
- Ты мне все равно что милый брат.
Я говорю:
- И ты мне все равно что сестра милая, - а у самого от чувства слезы
пошли.