лет, и за плечами у неЁ ма-
лые крылышки; а чуть я ее увидал, она уже сейчас от меня как выстрел от-
летела, и только пыль да сухой лист вслед за ней воскурились.
Думаю я: это непременно ее душа за мной следует верно она меня манит
и путь мне кажет. И пошел. Весь день я шел сам не знаю куда и невмоготу
устал, и вдруг нагоняют меня люди, старичок со старушкою на телеге па-
рою, и говорят:
"Садись, бедный человек, мы тебя подвезем".
Я сел. Они едут и убиваются:
"Горе, - говорят, - у нас: сына в солдаты берут; капиталу не имеем,
нанять не на что".
Я старичков пожалел и говорю:
"Я бы за вас так, без платы, пошел, да у меня бумаг нет".
А они говорят:
"Это пустяки: то уже наше дело; а ты только назовись, как наш сын,
Петром Сердюковым".
"Что же, - отвечаю, - мне все равно: я своему ангелу Ивану Предтече
буду молитвить, а называться я могу всячески, как вам угодно".
Тем и покончили, и отвезли они меня в другой город, и сдали меня там
вместо сына в рекруты, и дали мне на дорогу монетою двадцать пять руб-
лей, а еще обещались во всю жизнь помогать. Я эти деньги, что от них
взял, двадцать пять рублей, сейчас положил в бедный монастырь - вклад за
Грушину душу, а сам стал начальство просить, чтобы на Кавказ меня опре-
делить, где я могу скорее за веру умереть. Так и сделалось, и я пробыл
на Кавказе более пятнадцати лет и никому не открывал ни настоящего свое-
го имени, ни звания, а все назывался Петр Сердюков и только на Иванов
день богу за себя молил, через Предтечу-ангела. И позабыл уже я сам про
все мое прежнее бытие и звание, и дослуживаю таким манером последний
год, как вдруг на самый на Иванов день были мы в погоне за татарами, а
те напаскудили и ушли за реку Койсу. Тех Койс в том месте несколько: ко-
торая течет по Лидии, так и зовется андийская, которая по Аварии, зовет-
ся аварийская Койса, а то корикумуйская и кузикумуйская, и все они сли-
ваются, и от сливу их зачинается Сулак-река. Но все они и по себе сами
быстры и холодны, особливо андийская, за которую татарва ушли. Много мы
их тут без счету этих татаров побили, но кои переправились за Койсу, -
те сели на том берегу за камнями, и чуть мы покажемся, они в нас палят.
Но палят с такою сноровкою, что даром огня не тратят, а берегут зелье*
на верный вред, потому что знают, что у нас снаряду не в пример больше
ихнего, и так они нам вредно чинят, что стоим мы все у них в виду, они,
шельмы, ни разу в нас и не пукнут. Полковник у нас был отважной души и
любил из себя Суворова представлять, все, бывало, "помилуй бог" говорил
и своим примером отвагу давал. Так он и тут сел на бережку, а ноги разул
и по колени в эту холоднищую воду опустил, а сам хвалится:
"Помилуй бог, - говорит, - как вода тепла: все равно что твое парное
молочко в доеночке. Кто, благодетели, охотники на ту сторону переплыть и
канат перетащить, чтобы мост навесть?"
Сидит полковник и таким манером с нами растабарывает, а татары с того
бока два ствола ружей в щель выставили, а не стреляют. Но только что два
солдатика-охотнички вызвались и поплыли, как сверкнет пламя, и оба те
солдатика в Койсу так и нырнули. Потянули мы канат, пустили другую пару,
а сами те камни, где татары спрятавшись, как роем, пулями осыпаем, но
ничего им повредить не можем, потому что пули наши в камни бьют, а они,
анафемы, как плюнут в пловцов, так вода кровью замутилась, и опять те
два солдатика юркнули. Пошли
лые крылышки; а чуть я ее увидал, она уже сейчас от меня как выстрел от-
летела, и только пыль да сухой лист вслед за ней воскурились.
Думаю я: это непременно ее душа за мной следует верно она меня манит
и путь мне кажет. И пошел. Весь день я шел сам не знаю куда и невмоготу
устал, и вдруг нагоняют меня люди, старичок со старушкою на телеге па-
рою, и говорят:
"Садись, бедный человек, мы тебя подвезем".
Я сел. Они едут и убиваются:
"Горе, - говорят, - у нас: сына в солдаты берут; капиталу не имеем,
нанять не на что".
Я старичков пожалел и говорю:
"Я бы за вас так, без платы, пошел, да у меня бумаг нет".
А они говорят:
"Это пустяки: то уже наше дело; а ты только назовись, как наш сын,
Петром Сердюковым".
"Что же, - отвечаю, - мне все равно: я своему ангелу Ивану Предтече
буду молитвить, а называться я могу всячески, как вам угодно".
Тем и покончили, и отвезли они меня в другой город, и сдали меня там
вместо сына в рекруты, и дали мне на дорогу монетою двадцать пять руб-
лей, а еще обещались во всю жизнь помогать. Я эти деньги, что от них
взял, двадцать пять рублей, сейчас положил в бедный монастырь - вклад за
Грушину душу, а сам стал начальство просить, чтобы на Кавказ меня опре-
делить, где я могу скорее за веру умереть. Так и сделалось, и я пробыл
на Кавказе более пятнадцати лет и никому не открывал ни настоящего свое-
го имени, ни звания, а все назывался Петр Сердюков и только на Иванов
день богу за себя молил, через Предтечу-ангела. И позабыл уже я сам про
все мое прежнее бытие и звание, и дослуживаю таким манером последний
год, как вдруг на самый на Иванов день были мы в погоне за татарами, а
те напаскудили и ушли за реку Койсу. Тех Койс в том месте несколько: ко-
торая течет по Лидии, так и зовется андийская, которая по Аварии, зовет-
ся аварийская Койса, а то корикумуйская и кузикумуйская, и все они сли-
ваются, и от сливу их зачинается Сулак-река. Но все они и по себе сами
быстры и холодны, особливо андийская, за которую татарва ушли. Много мы
их тут без счету этих татаров побили, но кои переправились за Койсу, -
те сели на том берегу за камнями, и чуть мы покажемся, они в нас палят.
Но палят с такою сноровкою, что даром огня не тратят, а берегут зелье*
на верный вред, потому что знают, что у нас снаряду не в пример больше
ихнего, и так они нам вредно чинят, что стоим мы все у них в виду, они,
шельмы, ни разу в нас и не пукнут. Полковник у нас был отважной души и
любил из себя Суворова представлять, все, бывало, "помилуй бог" говорил
и своим примером отвагу давал. Так он и тут сел на бережку, а ноги разул
и по колени в эту холоднищую воду опустил, а сам хвалится:
"Помилуй бог, - говорит, - как вода тепла: все равно что твое парное
молочко в доеночке. Кто, благодетели, охотники на ту сторону переплыть и
канат перетащить, чтобы мост навесть?"
Сидит полковник и таким манером с нами растабарывает, а татары с того
бока два ствола ружей в щель выставили, а не стреляют. Но только что два
солдатика-охотнички вызвались и поплыли, как сверкнет пламя, и оба те
солдатика в Койсу так и нырнули. Потянули мы канат, пустили другую пару,
а сами те камни, где татары спрятавшись, как роем, пулями осыпаем, но
ничего им повредить не можем, потому что пули наши в камни бьют, а они,
анафемы, как плюнут в пловцов, так вода кровью замутилась, и опять те
два солдатика юркнули. Пошли