ивой муки, и думаю: дай я ее
не страхом ада, а сладким воспоминанием от этих мыслей отведу, и говорю:
- А ведь как, мол, он любил-то тебя! Как любил! Как ноги-то твои це-
ловал... Бывало, на коленях перед диваном стоит, как ты поешь, да алую
туфлю твою и сверху и снизу в подошву обцелует...
Она это стала слушать, и вечищами своими черными водит по сухим ще-
кам, и, в воду глядя, начала гулким тихим голосом:
-Любил, - говорит, - любил, злодей, любил, ничего не жалел, пока не
был сам мне по сердцу, а полюбила его - он покинул. А за что?.. Что она,
моя разлучница, лучше меня, что ли, или больше меня любить его станет...
Глупый он, глупый!. Не греть солнцу зимой против летнего, не видать ему
век любви против того, как я любила; так ты и скажи ему: мол, Груша,
умирая, так тебе ворожила и на рок положила.
Я тут и рад, что она разговорилась, и пристал, спрашиваю:
- Да что это такое у вас произошло и через что все это сталося?
А она всплескивает руками и говорит:
- Ах, ни черезо что ничего не было, а все через одно изменство...
Нравиться ему я перестала, вот и вся причина, - и сама, знаете, все это
говорит, а сама начинает слезами хлопать. - Он, - говорит, - платьев
мне, по своему вкусу, таких нашил, каких тягостной не требуется: узких
да с талиями; я их надену, выстроюсь, а он сердится, говорит: "Скинь; не
идет тебе"; не надену их, в роспашне покажусь, еще того вдвое обидится,
говорит: "На кого похожа ты?" Я все поняла, что уже не воротить мне его,
что я ему опротивела...
И с этим совсем зарыдала и сама вперед смотрит, а сама шепчет:
Я, - говорит, - давно это чуяла, что не мила ему стала, да только со-
весть его хотела узнать, думала: ничем ему не досажу и догляжусь его жа-
лости, а он меня и пожалел...
И рассказала-с она мне насчет своей последней с князем разлуки такую
пустяковину, что я даже не понял, да и посейчас не могу понять: на чем
коварный человек может с женщиною вековечно расстроиться?
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Рассказала Груша мне, что как ты, говорит, уехал да пропал, то есть
это когда я к Макарью отправился, князя еще долго домой не было: а до
меня, говорит, слухи дошли, что он женится... Я от тех слухов страшно
плакала и с лица спала... Сердце болело, и дитя подкатывало... думала:
оно у меня умрет в утробе. А тут, слышу, вдруг и говорят: "Он едет!" Все
во мне затрепетало... кинулась я к себе во флигель, чтобы как можно луч-
ше к нему одеться, изумрудные серьги надела и тащу со стены из-под прос-
тыни самое любимое его голубое моровое платье с кружевом, лиф без гор-
лышка... Спешу, одеваю, а сзади спинка не сходится... я эту спинку и не
застегнула, а так, поскорее, сверху алую шаль набросила, чтобы не ви-
дать, что не застегнуто, и к нему на крыльцо выскочила... вся дрожу и
себя не помню, как крикнула:
"Золотой ты мой, изумрудный, яхонтовый!" - да обхватила его шею рука-
ми и замерла...
Дурнота с нею сделалась.
- А прочудилась я, - говорит, - у себя в горнице... на диване лежу и
все вспоминаю: во сне или наяву я его обнимала; но только была, - гово-
рит, - со мною ужасная слабость, - и долго она его не видала... Все по-
сылала за ним, а он не ишел.
Наконец он приходит, а она и говорит:
"Что же ты меня совсем бросил-позабыл?"
А он говорит:
"У меня есть дела".
Она отвечает:
"Какие, - говорит, - такие дела? Отчего же их прежде не было? Изумру
не страхом ада, а сладким воспоминанием от этих мыслей отведу, и говорю:
- А ведь как, мол, он любил-то тебя! Как любил! Как ноги-то твои це-
ловал... Бывало, на коленях перед диваном стоит, как ты поешь, да алую
туфлю твою и сверху и снизу в подошву обцелует...
Она это стала слушать, и вечищами своими черными водит по сухим ще-
кам, и, в воду глядя, начала гулким тихим голосом:
-Любил, - говорит, - любил, злодей, любил, ничего не жалел, пока не
был сам мне по сердцу, а полюбила его - он покинул. А за что?.. Что она,
моя разлучница, лучше меня, что ли, или больше меня любить его станет...
Глупый он, глупый!. Не греть солнцу зимой против летнего, не видать ему
век любви против того, как я любила; так ты и скажи ему: мол, Груша,
умирая, так тебе ворожила и на рок положила.
Я тут и рад, что она разговорилась, и пристал, спрашиваю:
- Да что это такое у вас произошло и через что все это сталося?
А она всплескивает руками и говорит:
- Ах, ни черезо что ничего не было, а все через одно изменство...
Нравиться ему я перестала, вот и вся причина, - и сама, знаете, все это
говорит, а сама начинает слезами хлопать. - Он, - говорит, - платьев
мне, по своему вкусу, таких нашил, каких тягостной не требуется: узких
да с талиями; я их надену, выстроюсь, а он сердится, говорит: "Скинь; не
идет тебе"; не надену их, в роспашне покажусь, еще того вдвое обидится,
говорит: "На кого похожа ты?" Я все поняла, что уже не воротить мне его,
что я ему опротивела...
И с этим совсем зарыдала и сама вперед смотрит, а сама шепчет:
Я, - говорит, - давно это чуяла, что не мила ему стала, да только со-
весть его хотела узнать, думала: ничем ему не досажу и догляжусь его жа-
лости, а он меня и пожалел...
И рассказала-с она мне насчет своей последней с князем разлуки такую
пустяковину, что я даже не понял, да и посейчас не могу понять: на чем
коварный человек может с женщиною вековечно расстроиться?
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Рассказала Груша мне, что как ты, говорит, уехал да пропал, то есть
это когда я к Макарью отправился, князя еще долго домой не было: а до
меня, говорит, слухи дошли, что он женится... Я от тех слухов страшно
плакала и с лица спала... Сердце болело, и дитя подкатывало... думала:
оно у меня умрет в утробе. А тут, слышу, вдруг и говорят: "Он едет!" Все
во мне затрепетало... кинулась я к себе во флигель, чтобы как можно луч-
ше к нему одеться, изумрудные серьги надела и тащу со стены из-под прос-
тыни самое любимое его голубое моровое платье с кружевом, лиф без гор-
лышка... Спешу, одеваю, а сзади спинка не сходится... я эту спинку и не
застегнула, а так, поскорее, сверху алую шаль набросила, чтобы не ви-
дать, что не застегнуто, и к нему на крыльцо выскочила... вся дрожу и
себя не помню, как крикнула:
"Золотой ты мой, изумрудный, яхонтовый!" - да обхватила его шею рука-
ми и замерла...
Дурнота с нею сделалась.
- А прочудилась я, - говорит, - у себя в горнице... на диване лежу и
все вспоминаю: во сне или наяву я его обнимала; но только была, - гово-
рит, - со мною ужасная слабость, - и долго она его не видала... Все по-
сылала за ним, а он не ишел.
Наконец он приходит, а она и говорит:
"Что же ты меня совсем бросил-позабыл?"
А он говорит:
"У меня есть дела".
Она отвечает:
"Какие, - говорит, - такие дела? Отчего же их прежде не было? Изумру