го-
ворить и, как в сказке про сестрицу Аленушку сказывают, которую брат
звал, зову ее, мою сиротинушку Грунюшку, жалобным голосом:
- Сестрица моя, моя, - говорю, - Грунюшка! откликнись ты мне, отзо-
вись мне; откликнися мне; покажися мне на минуточку! - И что же вы изво-
лите думать: простонал я этак три раза, и стало мне жутко, и зачало все
казаться, что ко мне кто-то бежит; и вот прибежал, вокруг меня веется, в
уши мне шепчет и через плеча в лицо засматривает, и вдруг на меня из
темноты ночной как что-то шаркнет!.. И прямо на мне повисло и колотит-
ся...
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Я от страха даже мало на землю не упал, но чувств совсем не лишился,
и ощущаю, что около меня что-то живое и легкое, точно как подстреленный
журавль, бьется и вздыхает, а ничего не молвит.
Я сотворил в уме молитву, и что же-с? - вижу перед своим лицом как
раз лицо Груши...
- Родная моя! - говорю, - голубушка! живая ли ты или с того света ко
мне явилася? Ничего, - говорю, - не потаись, говори правду: я тебя, бед-
ной сироты, и мертвой не испугаюсь.
А она глубоко-глубоко из глубины груди вздохнула и говорит:
- Я жива.
- Ну, и слава, мол, богу.
-Только я, - говорит, - сюда умереть вырвалась.
- Что ты, - говорю, - бог с тобой, Грунюшка: зачем тебе умирать. Пой-
дем жить счастливою жизнью: я для тебя работать стану, а тебе, сироти-
ночке, особливую келейку учрежду, и ты у меня живи заместо милой сестры.
А она отвечает:
- Нет, Иван Северьяныч, нет, мой ласковый, мил-сердечный друг, прими
ты от меня, сироты, на том твоем слове вечный поклон, а мне, горькой цы-
ганке, больше жить нельзя, потому что я могу неповинную душу загубить.
Пытаю ее:
- Про кого же ты это говоришь? про чью душу жалеешь?
А она отвечает:
- Про ее, про лиходея моего жену молодую, потому что она - молодая
душа, ни в чем не повинная, а мое ревнивое сердце ее все равно стерпеть
не может, и я ее и себя погублю.
- Что ты, мол, перекрестись: ведь ты крещеная, а что душе твоей бу-
дет?
- Не-е-е-т, - отвечает, - я и души не пожалею, пускай в ад идет.
Здесь хуже ад!
Вижу, вся женщина в расстройстве и в исступлении ума: я ее взял за
руки и держу, а сам вглядываюсь и дивлюсь, как страшно она переменилась
и где вся ее красота делась? тела даже на ней как нет, а только одни
глаза среди темного лица как в ночи у волка горят и еще будто против
прежнего вдвое больше стали, да недра разнесло, потому что тягость ее
тогда к концу приходила, а личико в кулачок сжало, и по щекам черные
космы трепятся. Гляжу на платьице, какое на ней надето, а платьице тем-
ное, ситцевенькое, как есть все в клочочках, а башмачки на босу ногу.
- Скажи, - говорю, - мне: откуда же ты это сюда взялась; где ты была
и отчего такая неприглядная?
А она вдруг улыбнулася и говорит:
- Что?.. чем я нехороша?.. Хороша! Это меня так убрал мил-сердечный
друг за любовь к нему за верную: за то, что того, которого больше его
любила, для него позабыла и вся ему предалась, без ума и без разума, а
он меня зато в крепкое место упрятал и сторожей настановил, чтобы строго
мою красоту стеречь...
И с этим вдруг-с как захохочет и молвит с гневностью:
- Ах ты, глупая твоя голова княженецкая: разве цыганка барышня, что
ее запоры удержат? Да я захочу, я сейчас брошуся и твоей молодой жене
горло переем.
Я вижу, что она сама вся трясется от ревн
ворить и, как в сказке про сестрицу Аленушку сказывают, которую брат
звал, зову ее, мою сиротинушку Грунюшку, жалобным голосом:
- Сестрица моя, моя, - говорю, - Грунюшка! откликнись ты мне, отзо-
вись мне; откликнися мне; покажися мне на минуточку! - И что же вы изво-
лите думать: простонал я этак три раза, и стало мне жутко, и зачало все
казаться, что ко мне кто-то бежит; и вот прибежал, вокруг меня веется, в
уши мне шепчет и через плеча в лицо засматривает, и вдруг на меня из
темноты ночной как что-то шаркнет!.. И прямо на мне повисло и колотит-
ся...
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Я от страха даже мало на землю не упал, но чувств совсем не лишился,
и ощущаю, что около меня что-то живое и легкое, точно как подстреленный
журавль, бьется и вздыхает, а ничего не молвит.
Я сотворил в уме молитву, и что же-с? - вижу перед своим лицом как
раз лицо Груши...
- Родная моя! - говорю, - голубушка! живая ли ты или с того света ко
мне явилася? Ничего, - говорю, - не потаись, говори правду: я тебя, бед-
ной сироты, и мертвой не испугаюсь.
А она глубоко-глубоко из глубины груди вздохнула и говорит:
- Я жива.
- Ну, и слава, мол, богу.
-Только я, - говорит, - сюда умереть вырвалась.
- Что ты, - говорю, - бог с тобой, Грунюшка: зачем тебе умирать. Пой-
дем жить счастливою жизнью: я для тебя работать стану, а тебе, сироти-
ночке, особливую келейку учрежду, и ты у меня живи заместо милой сестры.
А она отвечает:
- Нет, Иван Северьяныч, нет, мой ласковый, мил-сердечный друг, прими
ты от меня, сироты, на том твоем слове вечный поклон, а мне, горькой цы-
ганке, больше жить нельзя, потому что я могу неповинную душу загубить.
Пытаю ее:
- Про кого же ты это говоришь? про чью душу жалеешь?
А она отвечает:
- Про ее, про лиходея моего жену молодую, потому что она - молодая
душа, ни в чем не повинная, а мое ревнивое сердце ее все равно стерпеть
не может, и я ее и себя погублю.
- Что ты, мол, перекрестись: ведь ты крещеная, а что душе твоей бу-
дет?
- Не-е-е-т, - отвечает, - я и души не пожалею, пускай в ад идет.
Здесь хуже ад!
Вижу, вся женщина в расстройстве и в исступлении ума: я ее взял за
руки и держу, а сам вглядываюсь и дивлюсь, как страшно она переменилась
и где вся ее красота делась? тела даже на ней как нет, а только одни
глаза среди темного лица как в ночи у волка горят и еще будто против
прежнего вдвое больше стали, да недра разнесло, потому что тягость ее
тогда к концу приходила, а личико в кулачок сжало, и по щекам черные
космы трепятся. Гляжу на платьице, какое на ней надето, а платьице тем-
ное, ситцевенькое, как есть все в клочочках, а башмачки на босу ногу.
- Скажи, - говорю, - мне: откуда же ты это сюда взялась; где ты была
и отчего такая неприглядная?
А она вдруг улыбнулася и говорит:
- Что?.. чем я нехороша?.. Хороша! Это меня так убрал мил-сердечный
друг за любовь к нему за верную: за то, что того, которого больше его
любила, для него позабыла и вся ему предалась, без ума и без разума, а
он меня зато в крепкое место упрятал и сторожей настановил, чтобы строго
мою красоту стеречь...
И с этим вдруг-с как захохочет и молвит с гневностью:
- Ах ты, глупая твоя голова княженецкая: разве цыганка барышня, что
ее запоры удержат? Да я захочу, я сейчас брошуся и твоей молодой жене
горло переем.
Я вижу, что она сама вся трясется от ревн