о скорее
меня к нему прислать, а сам сейчас от нее и уехал.
Вслед за этим пошло у нас все живою рукою, как в сказке. Надавал
князь мне доверенностей и свидетельств, что у него фабрика есть, и нау-
чил говорить, какие сукна вырабатывает, и услал меня прямо из города к
Макарью, так что я Груши и повидать не мог, а только все за нее на князя
обижался, что как он это мог сказать, чтобы ей моею женой быть? У Ма-
карья мне счастие так и повалило: набрал я от азиатов и заказов, и де-
нег, и образцов, и все деньги князю выслал, и сам приехал назад и своего
места узнать не могу... Просто все как будто каким-нибудь волшебством
здесь переменилось: все подновлено, словно изба, к празднику убранная, а
флигеля, где Груша жила, и следа нет: срыт, и на его месте новая пост-
ройка поставлена. Я так и ахнул и кинулся: где же Груша? а про нее никто
и не ведает; и люди-то в прислуге все новые, наемные и прегордые, так
что и доступу мне прежнего к князю нет. Допреж сего у нас с ним все было
по-военному, в простоте, а теперь стало все на политике, и что мне надо
князю сказать, то не иначе как через камердинера.
Я этого так терпеть не люблю, что ни одной бы минуты здесь не остался
и сейчас бы ушел, но только мне очень было жаль Грушу, и никак я не могу
узнать: где же это она делась? Кого из старых людей ни вопрошу - все
молчат: видно, что строго заказано. Насилу у одной дворовой старушки до-
бился, что Грушенька еще недавно тут была и всего, говорит, ден десять
как с князем в коляске куда-то отъехала и с тех пор назад не вернулась.
Я к кучерам, кои возили их: стал спрашивать, и те ничего не говорят.
Сказали только, что князь будто своих лошадей на станции сменил и назад
отослал, а сам с Грушею куда-то на наемных поехал. Куда ни метнусь, нет
никакого следа, да и полно: погубил он ее, что ли, злодей, ножом, или
пистолетом застрелил и где-нибудь в лесу во рву бросил да сухою листвою
призасыпал, или в воде утопил... От страстного человека ведь все это
легко может статься; а она ему помеха была, чтобы жениться, потому что
ведь Евгенья Семеновна правду говорила: Груша любила его, злодея, всею
страстной своею любовью цыганскою, каторжной и ей было то не снесть и не
покориться, как Евгенья Семеновна сделала, русская христианка, которая
жизнь свою перед ним как лампаду истеплила. В этой цыганское пламище-то,
я думаю, дымным костром вспыхнуло, как он ей насчет свадьбы сказал, и
она тут небось неведомо что зачертила, вот он ее и покончил.
Так я все чем больше эту думу в голове содержу, тем больше уверяюсь,
что иначе это быть не могло, и не могу смотреть ни на какие сборы к его
венчанью с предводительскою дочкою. А как свадьбы день пришел и всем лю-
дям раздали цветные платки и кому какое идет по его должности новое
платье, я ни платка, ни убора не надел, а взял все в конюшне в своем чу-
ланчике покинул, и ушел с утра в лес, и ходил, сам не знаю чего, до са-
мого вечера, все думал: не попаду ли где на ее тело убитое? Вечер при-
шел, я и вышел, сел на крутом берегу над речкою, а за рекою весь дом ог-
нями горит, светится, и праздник идет; гости гуляют, и музыка гремит,
далеко слышно. А я все сижу да гляжу уже не на самый дом, а в воду, где
этот свет весь отразило и струями рябит, как будто столбы ходят, точно
водяные чертоги открыты. И стало мне таково грустно, таково тягостно,
что даже, чего со мною и в плену не было, начал я с невидимой силой
меня к нему прислать, а сам сейчас от нее и уехал.
Вслед за этим пошло у нас все живою рукою, как в сказке. Надавал
князь мне доверенностей и свидетельств, что у него фабрика есть, и нау-
чил говорить, какие сукна вырабатывает, и услал меня прямо из города к
Макарью, так что я Груши и повидать не мог, а только все за нее на князя
обижался, что как он это мог сказать, чтобы ей моею женой быть? У Ма-
карья мне счастие так и повалило: набрал я от азиатов и заказов, и де-
нег, и образцов, и все деньги князю выслал, и сам приехал назад и своего
места узнать не могу... Просто все как будто каким-нибудь волшебством
здесь переменилось: все подновлено, словно изба, к празднику убранная, а
флигеля, где Груша жила, и следа нет: срыт, и на его месте новая пост-
ройка поставлена. Я так и ахнул и кинулся: где же Груша? а про нее никто
и не ведает; и люди-то в прислуге все новые, наемные и прегордые, так
что и доступу мне прежнего к князю нет. Допреж сего у нас с ним все было
по-военному, в простоте, а теперь стало все на политике, и что мне надо
князю сказать, то не иначе как через камердинера.
Я этого так терпеть не люблю, что ни одной бы минуты здесь не остался
и сейчас бы ушел, но только мне очень было жаль Грушу, и никак я не могу
узнать: где же это она делась? Кого из старых людей ни вопрошу - все
молчат: видно, что строго заказано. Насилу у одной дворовой старушки до-
бился, что Грушенька еще недавно тут была и всего, говорит, ден десять
как с князем в коляске куда-то отъехала и с тех пор назад не вернулась.
Я к кучерам, кои возили их: стал спрашивать, и те ничего не говорят.
Сказали только, что князь будто своих лошадей на станции сменил и назад
отослал, а сам с Грушею куда-то на наемных поехал. Куда ни метнусь, нет
никакого следа, да и полно: погубил он ее, что ли, злодей, ножом, или
пистолетом застрелил и где-нибудь в лесу во рву бросил да сухою листвою
призасыпал, или в воде утопил... От страстного человека ведь все это
легко может статься; а она ему помеха была, чтобы жениться, потому что
ведь Евгенья Семеновна правду говорила: Груша любила его, злодея, всею
страстной своею любовью цыганскою, каторжной и ей было то не снесть и не
покориться, как Евгенья Семеновна сделала, русская христианка, которая
жизнь свою перед ним как лампаду истеплила. В этой цыганское пламище-то,
я думаю, дымным костром вспыхнуло, как он ей насчет свадьбы сказал, и
она тут небось неведомо что зачертила, вот он ее и покончил.
Так я все чем больше эту думу в голове содержу, тем больше уверяюсь,
что иначе это быть не могло, и не могу смотреть ни на какие сборы к его
венчанью с предводительскою дочкою. А как свадьбы день пришел и всем лю-
дям раздали цветные платки и кому какое идет по его должности новое
платье, я ни платка, ни убора не надел, а взял все в конюшне в своем чу-
ланчике покинул, и ушел с утра в лес, и ходил, сам не знаю чего, до са-
мого вечера, все думал: не попаду ли где на ее тело убитое? Вечер при-
шел, я и вышел, сел на крутом берегу над речкою, а за рекою весь дом ог-
нями горит, светится, и праздник идет; гости гуляют, и музыка гремит,
далеко слышно. А я все сижу да гляжу уже не на самый дом, а в воду, где
этот свет весь отразило и струями рябит, как будто столбы ходят, точно
водяные чертоги открыты. И стало мне таково грустно, таково тягостно,
что даже, чего со мною и в плену не было, начал я с невидимой силой