аме-
тил у нее, как старик на нее повелел, то во всей в ней точно гневом ду-
нуло. Рассердилась, значит, что велят ей меня потчевать, но, однако,
свою должность исполняет: заходит ко мне за задний ряд, кланяется и го-
ворит:
- Выкушай, гость дорогой, про мое здоровье!
А я ей даже и отвечать не могу: такое она со мною сразу сделала! Сра-
зу, то есть, как она передо мною над подносом нагнулась и я увидал, как
это у нее промеж черных волос на голове, будто серебро, пробор вьется и
за спину падает, так я и осатанел, и весь ум у меня отняло. Пью ее уго-
щенье, а сам через стакан ей в лицо смотрю и никак не разберу: смугла
она или бела она, а меж тем вижу, как у нее под тонкою кожею, точно в
сливе на солнце, краска рдеет и на нежном виске жилка бьет... "Вот она,
- думаю, - где настоящая-то красота, что природы совершенство называет-
ся; магнетизер правду сказал: это совсем не то, что в лошади, в продаж-
ном звере".
И вот я допил стакан до дна и стук им об поднос, а она стоит да дожи-
дается, за что ласкать будет. Я поскорее спустил на тот конец руку в
карман, а в кармане все попадаются четвертаки, да двугривенные, да про-
чая расхожая мелочь. Мало, думаю; недостойно этим одарить такую язвинку,
и перед другими стыдно будет! А господа, слышу, не больно тихо цыгану
говорят:
- Эх, Василий Иванов, зачем, ты велишь Груше этого мужика угощать?
нам это обидно.
А он отвечает:
- У нас, господа, всякому гостю честь и место, и моя дочь родной от-
цов цыганский обычай знает; а обижаться вам нечего, потому что вы еще
пока не знаете, как иной простой человек красоту и талант оценить может
На это разные примеры бывают.
А я, это слышучи, думаю:
"Ах вы, волк вас ешь! Неужели с того, что вы меня богатее, то у вас и
чувств больше? Нет уже, что будет, то будет: после князю отслужу, а те-
перь себя не постыжу и сей невиданной красы скупостью не унижу".
Да с этим враз руку за пазуху, вынул из пачки сторублевого лебедя, да
и шаркнул его на поднос. А цыганочка сейчас поднос в одну ручку переня-
ла, а другою мне белым платком губы вытерла и своими устами так слегка
даже как и не поцеловала, а только будто тронула устами, а вместо того
точно будто ядом каким провела, и прочь отошла.
Она отошла, а я было на том же месте остался, но только тот старый
цыган, этой Груши отец, и другой цыган подхватили меня под руку, и воло-
кут вперед, и сажают в самый передний ряд рядом с исправником и с други-
ми господами.
Мне было, признаться, на это и неохота: я не хотел продолжать и хотел
вон идти; но они просят, и не кушают, и зовут:
- Груша! Грунюшка, останови гостя желанного!
И та выхолит и... враг ее знает, что она умела глазами делать: взгля-
нула, как заразу какую в очи пустила, а сама говорит:
- Не обидь: погости у нас на этом месте.
- Ну уж тебя ли, - говорю, - кому обидеть можно, - и сел.
А она меня опять поцеловала, и опять то же самое осязание: как будто
ядовитою кисточкою уста тронет и во всю кровь до самого сердца болью
прожжет.
И после этого начались опять песни и пляски, и опять другая цыганка с
шампанеей пошла. Тоже и эта хороша, но где против Груши! Половины той
красоты нет, и за это я ей на поднос зацепил из кармана четвертаков и
сыпнул... Господа это взяли в пересмех, но мне все равно, потому я одно-
го смотрю, где она, эта Грушенька, и жду, чтобы ее один голос без хора
слышать, а она не поет. Сидит с др
тил у нее, как старик на нее повелел, то во всей в ней точно гневом ду-
нуло. Рассердилась, значит, что велят ей меня потчевать, но, однако,
свою должность исполняет: заходит ко мне за задний ряд, кланяется и го-
ворит:
- Выкушай, гость дорогой, про мое здоровье!
А я ей даже и отвечать не могу: такое она со мною сразу сделала! Сра-
зу, то есть, как она передо мною над подносом нагнулась и я увидал, как
это у нее промеж черных волос на голове, будто серебро, пробор вьется и
за спину падает, так я и осатанел, и весь ум у меня отняло. Пью ее уго-
щенье, а сам через стакан ей в лицо смотрю и никак не разберу: смугла
она или бела она, а меж тем вижу, как у нее под тонкою кожею, точно в
сливе на солнце, краска рдеет и на нежном виске жилка бьет... "Вот она,
- думаю, - где настоящая-то красота, что природы совершенство называет-
ся; магнетизер правду сказал: это совсем не то, что в лошади, в продаж-
ном звере".
И вот я допил стакан до дна и стук им об поднос, а она стоит да дожи-
дается, за что ласкать будет. Я поскорее спустил на тот конец руку в
карман, а в кармане все попадаются четвертаки, да двугривенные, да про-
чая расхожая мелочь. Мало, думаю; недостойно этим одарить такую язвинку,
и перед другими стыдно будет! А господа, слышу, не больно тихо цыгану
говорят:
- Эх, Василий Иванов, зачем, ты велишь Груше этого мужика угощать?
нам это обидно.
А он отвечает:
- У нас, господа, всякому гостю честь и место, и моя дочь родной от-
цов цыганский обычай знает; а обижаться вам нечего, потому что вы еще
пока не знаете, как иной простой человек красоту и талант оценить может
На это разные примеры бывают.
А я, это слышучи, думаю:
"Ах вы, волк вас ешь! Неужели с того, что вы меня богатее, то у вас и
чувств больше? Нет уже, что будет, то будет: после князю отслужу, а те-
перь себя не постыжу и сей невиданной красы скупостью не унижу".
Да с этим враз руку за пазуху, вынул из пачки сторублевого лебедя, да
и шаркнул его на поднос. А цыганочка сейчас поднос в одну ручку переня-
ла, а другою мне белым платком губы вытерла и своими устами так слегка
даже как и не поцеловала, а только будто тронула устами, а вместо того
точно будто ядом каким провела, и прочь отошла.
Она отошла, а я было на том же месте остался, но только тот старый
цыган, этой Груши отец, и другой цыган подхватили меня под руку, и воло-
кут вперед, и сажают в самый передний ряд рядом с исправником и с други-
ми господами.
Мне было, признаться, на это и неохота: я не хотел продолжать и хотел
вон идти; но они просят, и не кушают, и зовут:
- Груша! Грунюшка, останови гостя желанного!
И та выхолит и... враг ее знает, что она умела глазами делать: взгля-
нула, как заразу какую в очи пустила, а сама говорит:
- Не обидь: погости у нас на этом месте.
- Ну уж тебя ли, - говорю, - кому обидеть можно, - и сел.
А она меня опять поцеловала, и опять то же самое осязание: как будто
ядовитою кисточкою уста тронет и во всю кровь до самого сердца болью
прожжет.
И после этого начались опять песни и пляски, и опять другая цыганка с
шампанеей пошла. Тоже и эта хороша, но где против Груши! Половины той
красоты нет, и за это я ей на поднос зацепил из кармана четвертаков и
сыпнул... Господа это взяли в пересмех, но мне все равно, потому я одно-
го смотрю, где она, эта Грушенька, и жду, чтобы ее один голос без хора
слышать, а она не поет. Сидит с др