ругой ногой мотнет, и смотришь, вдруг вскочит и хоть не умеет
плясать, а пойдет такое ногами выводить, что ни к чему годно! Исправник
толстый-претолстый, и две дочери у него были замужем, а и тот с зятьями
своими тут же заодно пыхтит, как сом, и пятками месит, а гусар-ремонтер,
ротмистр богатый и собой молодец, плясун залихватский, всех ярче
действует: руки в боки, а каблуками навыверт стучит, перед всеми идет -
козырится, взагреб валяет, а с Грушей встренется - головой тряхнет, шап-
ку к ногам ее ронит и кричит: "Наступи, раздави, раскрасавица!" - и
она... Ох, тоже плясунья была! Я видал, как пляшут актерки в театрах, да
что все это, тьфу, все равно что офицерский конь без фантазии на параде
для одного близиру манежится, невесть чего ерихонится*, а огня-жизни
нет. Эта же краля как пошла, так как фараон плывет - не колыхнется, а в
самой, в змее, слышно, как и хрящ хрустит и из кости в кость мозжечок
идет, а станет, повыгнется, плечом ведет и бровь с носком ножки на одну
линию строит... Картина! Просто от этого виденья на ее танец все словно
свой весь ум потеряли: рвутся к ней без ума, без памяти: у кого слезы на
глазах, а кто зубы скалит, но все кричат:
"Ничего не жалеем: танцуй!" - деньги ей так просто зря под ноги ме-
чут, кто золотом, кто ассигнации. И все тут гуще и гуще завеялось, и я
лишь один сижу, да и то не знаю, долго ли утерплю, потому что не могу
глядеть, как она на гусарову шапку наступает... Она ступит, а меня черт
в жилу щелк; она опять ступит, а он меня опять щелк, да, наконец, думаю:
"Что же мне так себя всуе мучить? Пущу и я свою душу погулять вволю", -
да как вскочу, отпихнул гусара, да и пошел перед Грушею вприсядку... А
чтобы она на его, гусарову, шапку не становилася, такое средство изоб-
рел, что, думаю, все вы кричите, что ничего не жалеете, меня тем не уди-
вите: а вот что я ничего не жалею, так я то делом-правдою докажу, да сам
прыгну, и сам из-за пазухи ей под ноги лебедя и кричу: "Дави его! Насту-
пай!" Она было не того... даром, что мой лебедь гусарской шапки дороже,
а она и на лебедя не глядит, а все норовит за гусаром; да только старый
цыган, спасибо, это заметил, да как на нее топнет... Она и поняла и пош-
ла за мной... Она на меня плывет, глаза вниз спустила, как змеища-горы-
нище, ажно гневом землю жжет, а я перед ней просто в подобии беса скачу,
да все, что раз прыгну, то под ножку ей мечу лебедя... Сам ее так ува-
жаю, что думаю: не ты ли, проклятая, и землю и небо сделала? а сам на
нее с дерзостью кричу: "ходи шибче", да все под ноги ей лебедей, да раз
руку за пазуху пущаю, чтобы еще одного достать, а их, гляжу, там уже
всего с десяток остался... "Тьфу ты, - думаю, - черт же вас всех поби-
рай!" - скомкал их всех в кучку, да сразу их все ей под ноги и выбросил,
а сам взял со стола бутылку шампанского вина, отбил ей горло и крикнул:
- Сторонись, душа, а то оболью? - да всю сразу и выпил за ее здо-
ровье, потому что после этой пляски мне пить страшно хотелось.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
- Ну, и что же далее? - вопросили Ивана Северьяныча.
- Далее действительно все так воспоследовало, как он обещался.
- Кто обещался?
- А магнетизер, который это на меня навел: он как обещался от меня
пьяного беса отставить, так его и свел, и я с той поры никогда больше ни
одной рюмки не пил. Очень он это крепко сделал.
- Ну-с, а как же вы с князем-то своим за вып
плясать, а пойдет такое ногами выводить, что ни к чему годно! Исправник
толстый-претолстый, и две дочери у него были замужем, а и тот с зятьями
своими тут же заодно пыхтит, как сом, и пятками месит, а гусар-ремонтер,
ротмистр богатый и собой молодец, плясун залихватский, всех ярче
действует: руки в боки, а каблуками навыверт стучит, перед всеми идет -
козырится, взагреб валяет, а с Грушей встренется - головой тряхнет, шап-
ку к ногам ее ронит и кричит: "Наступи, раздави, раскрасавица!" - и
она... Ох, тоже плясунья была! Я видал, как пляшут актерки в театрах, да
что все это, тьфу, все равно что офицерский конь без фантазии на параде
для одного близиру манежится, невесть чего ерихонится*, а огня-жизни
нет. Эта же краля как пошла, так как фараон плывет - не колыхнется, а в
самой, в змее, слышно, как и хрящ хрустит и из кости в кость мозжечок
идет, а станет, повыгнется, плечом ведет и бровь с носком ножки на одну
линию строит... Картина! Просто от этого виденья на ее танец все словно
свой весь ум потеряли: рвутся к ней без ума, без памяти: у кого слезы на
глазах, а кто зубы скалит, но все кричат:
"Ничего не жалеем: танцуй!" - деньги ей так просто зря под ноги ме-
чут, кто золотом, кто ассигнации. И все тут гуще и гуще завеялось, и я
лишь один сижу, да и то не знаю, долго ли утерплю, потому что не могу
глядеть, как она на гусарову шапку наступает... Она ступит, а меня черт
в жилу щелк; она опять ступит, а он меня опять щелк, да, наконец, думаю:
"Что же мне так себя всуе мучить? Пущу и я свою душу погулять вволю", -
да как вскочу, отпихнул гусара, да и пошел перед Грушею вприсядку... А
чтобы она на его, гусарову, шапку не становилася, такое средство изоб-
рел, что, думаю, все вы кричите, что ничего не жалеете, меня тем не уди-
вите: а вот что я ничего не жалею, так я то делом-правдою докажу, да сам
прыгну, и сам из-за пазухи ей под ноги лебедя и кричу: "Дави его! Насту-
пай!" Она было не того... даром, что мой лебедь гусарской шапки дороже,
а она и на лебедя не глядит, а все норовит за гусаром; да только старый
цыган, спасибо, это заметил, да как на нее топнет... Она и поняла и пош-
ла за мной... Она на меня плывет, глаза вниз спустила, как змеища-горы-
нище, ажно гневом землю жжет, а я перед ней просто в подобии беса скачу,
да все, что раз прыгну, то под ножку ей мечу лебедя... Сам ее так ува-
жаю, что думаю: не ты ли, проклятая, и землю и небо сделала? а сам на
нее с дерзостью кричу: "ходи шибче", да все под ноги ей лебедей, да раз
руку за пазуху пущаю, чтобы еще одного достать, а их, гляжу, там уже
всего с десяток остался... "Тьфу ты, - думаю, - черт же вас всех поби-
рай!" - скомкал их всех в кучку, да сразу их все ей под ноги и выбросил,
а сам взял со стола бутылку шампанского вина, отбил ей горло и крикнул:
- Сторонись, душа, а то оболью? - да всю сразу и выпил за ее здо-
ровье, потому что после этой пляски мне пить страшно хотелось.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
- Ну, и что же далее? - вопросили Ивана Северьяныча.
- Далее действительно все так воспоследовало, как он обещался.
- Кто обещался?
- А магнетизер, который это на меня навел: он как обещался от меня
пьяного беса отставить, так его и свел, и я с той поры никогда больше ни
одной рюмки не пил. Очень он это крепко сделал.
- Ну-с, а как же вы с князем-то своим за вып