угими, подпевает, но солу не делает, и
мне ее голоса не слыхать, а только роток с белыми зубками видно... "Эх
ты, - думаю, - доля моя сиротская: на минуту зашел и сто рублен потерял,
а вот ее-то одну и не услышу!" Но на мое счастье не одному мне хотелося
ее послушать: и другие господа важные посетители все вкупе закричали
после одной перемены:
- Груша! Груша! "Челнок"*, Груша! "Челнок"!
Вот цыганы покашляли, и молодой ее брат взял в руки гитару, а она за-
пела. Знаете... их пение обыкновенно достигательное и за сердца трогает,
а я как услыхал этот самый ее голос, на который мне еще из-за двери ма-
нилось, расчувствовался. Ужасно мне как понравилось! Начала она так как
будто грубовато, мужественно, эдак: "Мо-о-ре во-оо-о-ет, мо-ре сто-нет".
Точно в действительности слышно, как и море стонет и в нем челночок пог-
лощенный бьется. А потом вдруг в голосе совсем другая перемена, обраще-
ние к заезде: "Золотая, дорогая, предвещатсльница дня, при тебе беда
земная недоступна до меня". И опять новая обратность, чего не ждешь. У
них все с этими с обращениями: то плачет, томит, просто душу из тела вы-
нимает, а потом вдруг как хватит совсем в другом роде, и точно сразу
опять сердце вставит... Так и тут она это "море"-то с "челном" всколыха-
ла, а другие как завизжат всем хором:
Джа-ла-ла. Джа-ла-ла. Джа-ла-ла прингала! Джа-ла-ла прннга-ла. Гай да
чепурингаля! Гей гоп-гай, та гара! Гей гоп-гай-та гара!
и потом Грушенька опять пошла с вином и с подносом, а я ей опять
из-за пазухи еще одного лебедя... На меня все оглядываться стали, что я
их своими подарками ниже себя ставлю; так что им даже совестно после ме-
ня класть, а я решительно уже ничего не жалею, потому моя воля, сердце
выскажу, душу выкажу, и выказал. Что Груша раз ни споет, то я ей за то
лебедя, и уже не считаю, сколько их выпустил, а даю да и кончено, и зато
другие ее все разом просят петь, она на все их просьбы не поет, говорит
"устала", а я один кивну цыгану: не можно ли, мол, ее понудить? тот сей-
час на ее глазами поведет, она и поет. И много-с она пела, песня от пес-
ни могучее, и покидал я уже ей много, без счету лебедей, а в конце, не
знаю, в который час, но уже совсем на заре, точно и в самом деле она из-
маялась, и устала, и, точно с намеками на меня глядя, завела: "Отойди,
не гляди, скройся с глаз моих". Этими словами точно гонит, а другими
словно допрашивает: "Иль, играть хочешь ты моей львиной душой и всю
власть красоты испытать над собой". А я ей еще лебедя! Она меня опять
поневоле поцеловала, как ужалила, и в глазах точно пламя темное, а те,
другие, в этот лукавый час напоследях как заорут:
Ты восчувствуй, милая, Как люблю тебя, драгая!
и все им подтягивают да на Грушу смотрят, и я смотрю да подтягиваю:
"ты восчувствуй!" А потом цыгане как хватят: "Ходи, изба, ходи, печь;
хозяину негде лечь" - и вдруг все в пляс пошли... Пляшут и цыгане, пля-
шут и цыганки, и господа пляшут: все вместе вьются, точно и в самом деле
вся изба пошла. Цыганки перед господами носятся, и те поспевают, им
вслед гонят, молодые с посвистом, а кои старше с покрехтом. На местах,
гляжу, уже никого и не остается... Даже от которых бы степенных мужчин и
в жизнь того скоморошества не ожидал, и те все поднимаются. Посидит-по-
сидит иной, кто посолиднее, и сначала, видно, очень стыдится идти, а
только глазом ведет, либо усом дергает, а потом один враг его плечом
дернет, д
мне ее голоса не слыхать, а только роток с белыми зубками видно... "Эх
ты, - думаю, - доля моя сиротская: на минуту зашел и сто рублен потерял,
а вот ее-то одну и не услышу!" Но на мое счастье не одному мне хотелося
ее послушать: и другие господа важные посетители все вкупе закричали
после одной перемены:
- Груша! Груша! "Челнок"*, Груша! "Челнок"!
Вот цыганы покашляли, и молодой ее брат взял в руки гитару, а она за-
пела. Знаете... их пение обыкновенно достигательное и за сердца трогает,
а я как услыхал этот самый ее голос, на который мне еще из-за двери ма-
нилось, расчувствовался. Ужасно мне как понравилось! Начала она так как
будто грубовато, мужественно, эдак: "Мо-о-ре во-оо-о-ет, мо-ре сто-нет".
Точно в действительности слышно, как и море стонет и в нем челночок пог-
лощенный бьется. А потом вдруг в голосе совсем другая перемена, обраще-
ние к заезде: "Золотая, дорогая, предвещатсльница дня, при тебе беда
земная недоступна до меня". И опять новая обратность, чего не ждешь. У
них все с этими с обращениями: то плачет, томит, просто душу из тела вы-
нимает, а потом вдруг как хватит совсем в другом роде, и точно сразу
опять сердце вставит... Так и тут она это "море"-то с "челном" всколыха-
ла, а другие как завизжат всем хором:
Джа-ла-ла. Джа-ла-ла. Джа-ла-ла прингала! Джа-ла-ла прннга-ла. Гай да
чепурингаля! Гей гоп-гай, та гара! Гей гоп-гай-та гара!
и потом Грушенька опять пошла с вином и с подносом, а я ей опять
из-за пазухи еще одного лебедя... На меня все оглядываться стали, что я
их своими подарками ниже себя ставлю; так что им даже совестно после ме-
ня класть, а я решительно уже ничего не жалею, потому моя воля, сердце
выскажу, душу выкажу, и выказал. Что Груша раз ни споет, то я ей за то
лебедя, и уже не считаю, сколько их выпустил, а даю да и кончено, и зато
другие ее все разом просят петь, она на все их просьбы не поет, говорит
"устала", а я один кивну цыгану: не можно ли, мол, ее понудить? тот сей-
час на ее глазами поведет, она и поет. И много-с она пела, песня от пес-
ни могучее, и покидал я уже ей много, без счету лебедей, а в конце, не
знаю, в который час, но уже совсем на заре, точно и в самом деле она из-
маялась, и устала, и, точно с намеками на меня глядя, завела: "Отойди,
не гляди, скройся с глаз моих". Этими словами точно гонит, а другими
словно допрашивает: "Иль, играть хочешь ты моей львиной душой и всю
власть красоты испытать над собой". А я ей еще лебедя! Она меня опять
поневоле поцеловала, как ужалила, и в глазах точно пламя темное, а те,
другие, в этот лукавый час напоследях как заорут:
Ты восчувствуй, милая, Как люблю тебя, драгая!
и все им подтягивают да на Грушу смотрят, и я смотрю да подтягиваю:
"ты восчувствуй!" А потом цыгане как хватят: "Ходи, изба, ходи, печь;
хозяину негде лечь" - и вдруг все в пляс пошли... Пляшут и цыгане, пля-
шут и цыганки, и господа пляшут: все вместе вьются, точно и в самом деле
вся изба пошла. Цыганки перед господами носятся, и те поспевают, им
вслед гонят, молодые с посвистом, а кои старше с покрехтом. На местах,
гляжу, уже никого и не остается... Даже от которых бы степенных мужчин и
в жизнь того скоморошества не ожидал, и те все поднимаются. Посидит-по-
сидит иной, кто посолиднее, и сначала, видно, очень стыдится идти, а
только глазом ведет, либо усом дергает, а потом один враг его плечом
дернет, д