ки с зеркальными звездочками. Я и думаю:
что же это такое за дом: трактир как будто не трактир, а видно, что гос-
тиное место, а какое - не разберу. Но только вдруг вслушиваюсь, и слышу,
что из-за этой циновочной двери льется песня... томная-претомная, сер-
дечнейшая, и поет ее голос, точно колокол малиновый, так за душу и щи-
пет, так и берет в полон. Я и слушаю и никуда далее не иду, а в это вре-
мя дальняя дверка вдруг растворяется, и я вижу, вышел из нее высокий цы-
ган в шелковых штанах, а казакин бархатный, и кого-то перед собою скоро
выпроводил в особую дверь под дальним фонарем, которую я спервоначала и
не заметил. Я, признаться, хоть не хорошо рассмотрел, кого это он спро-
вадил, но показалось мне, что это он вывел моего магнетизера и говорит
ему вслед:
- Ладно, ладно, не обижайся, любезный, на этом полтиннике, а завтра
приходи: если нам от него польза будет, так мы тебе за его приведение к
нам еще прибавим.
И с этим дверь на защелку защелкнул и бегит ко мне будто ненароком,
отворяет передо мною дверь, что под зеркальцем, и говорит:
- Милости просим, господин купец, пожалуйте наших песен послушать!
Голоса есть хорошие.
И с этим дверь перед мною тихо навстежь распахнул... Так, милостивые
государи, меня и обдало не знаю чем, но только будто столь мне сродным,
что я вдруг весь там очутился, комната этакая обширная, но низкая, и по-
толок повихнут, пузом вниз лезет, все темно, закоптело, и дым от табаку
такой густой, что люстра наверху висит, так только чуть ее знать, что
она светится. А внизу в этом дымище люди... очень много, страсть как
много людей, и перед ними этим голосом, который я слышал, молодая цыган-
ка поет. Притом, как я взошел, она только последнюю штучку тонко-претон-
ко, нежно дотянула и спустила на нет, и голосок у нее замер... Замер ее
голосок, и с ним в одно мановение точно все умерло... Зато через минуту
все как вскочат, словно бешеные, и ладошами плещут и кричат. А я только
удивляюсь: откуда это здесь так много народу и как будто еще все его
больше и больше из дыму выступает? "Ух, - думаю, - да не дичь ли это ка-
кая-нибудь вместо людей?" Но только вижу я разных знакомых господ ремон-
теров и заводчиков и так просто богатых купцов и помещиков узнаю, кото-
рые до коней охотники, и промежду всей этой публики цыганка ходит эта-
кая... даже нельзя ее описать как женщину, а точно будто как яркая змея,
на хвосте движет и вся станом гнется, а из черных глаз так и жжет огнем.
Любопытная фигура! А в руках она держит большой поднос, на котором по
краям стоят много стаканов с шампанским вином, а посредине куча денег
страшная. Только одного серебра нет, а то и золотом и ассигнации, и си-
ние синицы, и серые утицы, и красные косачи, - только одних белых лебе-
дей нет*. Кому она подаст стакан, тот сейчас вино выпьет и на поднос,
сколько чувствует усердия, денег мечет, золото или ассигнации; а она его
тогда в уста поцелует и поклонится. И обошла она первый ряд и второй -
гости вроде как полукругом сидели - и потом проходит и самый последний
ряд, за которым я сзади за стулом на ногах стоял, и было уже назад по-
вернула, не хотела мне подносить, но старый цыган, что сзади ее шел,
вдруг как крикнет:
- Грушка! - и глазами на меня кажет. Она взмахнула на него ресничища-
ми... ей-богу, вот этакие ресницы, длинные-предлинные, черные, и точно
они сами по себе живые и, как птицы какие, шевелятся, а в глазах я з
что же это такое за дом: трактир как будто не трактир, а видно, что гос-
тиное место, а какое - не разберу. Но только вдруг вслушиваюсь, и слышу,
что из-за этой циновочной двери льется песня... томная-претомная, сер-
дечнейшая, и поет ее голос, точно колокол малиновый, так за душу и щи-
пет, так и берет в полон. Я и слушаю и никуда далее не иду, а в это вре-
мя дальняя дверка вдруг растворяется, и я вижу, вышел из нее высокий цы-
ган в шелковых штанах, а казакин бархатный, и кого-то перед собою скоро
выпроводил в особую дверь под дальним фонарем, которую я спервоначала и
не заметил. Я, признаться, хоть не хорошо рассмотрел, кого это он спро-
вадил, но показалось мне, что это он вывел моего магнетизера и говорит
ему вслед:
- Ладно, ладно, не обижайся, любезный, на этом полтиннике, а завтра
приходи: если нам от него польза будет, так мы тебе за его приведение к
нам еще прибавим.
И с этим дверь на защелку защелкнул и бегит ко мне будто ненароком,
отворяет передо мною дверь, что под зеркальцем, и говорит:
- Милости просим, господин купец, пожалуйте наших песен послушать!
Голоса есть хорошие.
И с этим дверь перед мною тихо навстежь распахнул... Так, милостивые
государи, меня и обдало не знаю чем, но только будто столь мне сродным,
что я вдруг весь там очутился, комната этакая обширная, но низкая, и по-
толок повихнут, пузом вниз лезет, все темно, закоптело, и дым от табаку
такой густой, что люстра наверху висит, так только чуть ее знать, что
она светится. А внизу в этом дымище люди... очень много, страсть как
много людей, и перед ними этим голосом, который я слышал, молодая цыган-
ка поет. Притом, как я взошел, она только последнюю штучку тонко-претон-
ко, нежно дотянула и спустила на нет, и голосок у нее замер... Замер ее
голосок, и с ним в одно мановение точно все умерло... Зато через минуту
все как вскочат, словно бешеные, и ладошами плещут и кричат. А я только
удивляюсь: откуда это здесь так много народу и как будто еще все его
больше и больше из дыму выступает? "Ух, - думаю, - да не дичь ли это ка-
кая-нибудь вместо людей?" Но только вижу я разных знакомых господ ремон-
теров и заводчиков и так просто богатых купцов и помещиков узнаю, кото-
рые до коней охотники, и промежду всей этой публики цыганка ходит эта-
кая... даже нельзя ее описать как женщину, а точно будто как яркая змея,
на хвосте движет и вся станом гнется, а из черных глаз так и жжет огнем.
Любопытная фигура! А в руках она держит большой поднос, на котором по
краям стоят много стаканов с шампанским вином, а посредине куча денег
страшная. Только одного серебра нет, а то и золотом и ассигнации, и си-
ние синицы, и серые утицы, и красные косачи, - только одних белых лебе-
дей нет*. Кому она подаст стакан, тот сейчас вино выпьет и на поднос,
сколько чувствует усердия, денег мечет, золото или ассигнации; а она его
тогда в уста поцелует и поклонится. И обошла она первый ряд и второй -
гости вроде как полукругом сидели - и потом проходит и самый последний
ряд, за которым я сзади за стулом на ногах стоял, и было уже назад по-
вернула, не хотела мне подносить, но старый цыган, что сзади ее шел,
вдруг как крикнет:
- Грушка! - и глазами на меня кажет. Она взмахнула на него ресничища-
ми... ей-богу, вот этакие ресницы, длинные-предлинные, черные, и точно
они сами по себе живые и, как птицы какие, шевелятся, а в глазах я з