ками ведет, против сердца останавливается, напирает, и за персты
рук схватит, встряхнет полегонечку, и опять машет, и так трудится, что
даже, вижу, он сделался весь в поту,
Но только тут, как мне стал из окон дома свет светить и я почувство-
вал, что в сознание свое прихожу, то я его перестал опасаться и говорю:
- Ну, послушай ты, кто ты такой ни есть: черт, или дьявол, или мелкий
бес, а только, сделай милость, или разбуди меня, или рассыпься.
А он мне на это отвечает:
- Погоди, - говорит, - еще не время: еще опасно, ты еще не можешь пе-
ренести.
Я говорю:
- Чего, мол, такого я не могу перенести?
- А того, - говорит, - что в воздушных сферах теперь происходит.
- Что же я, мол, ничего особенного не слышу?
А он настаивает, что будто бы я не так слушаю, и говорит мне божест-
венным языком:
- Ты, - говорит, - чтобы слышать, подражай примерне гуслеигрателю,
како сей подклоняет низу главу и, слух прилагая к пению, подвизает бря-
цало рукою.
"Нет, - думаю, - да что же это такое? Это даже совсем на пьяного че-
ловека речи не похоже, как он стал разговаривать!"
А он на меня глядит и тихо по мне руками водит, а сам продолжает в
том же намерении уговаривать.
- Так, - говорит, - купно струнам, художне соударяемым единым со дру-
гими, гусли песнь издают и гуслеигратель веселится, сладости ради медов-
ныя.
То есть просто, вам я говорю, точно я не слова слышу, а вода живая
мимо слуха струит, и я думаю: "Вот тебе и пьяничка! Гляди-ка, как он еще
хорошо может от божества говорить!" А мой баринок этим временем перестал
егозиться и такую речь молвит:
- Ну, теперь довольно с тебя; теперь проснись, - говорит, - и подкре-
пись!
И с этим принагнулся, и все что-то у себя в штампах в кармашке долго
искал, и, наконец, что-то оттуда достает. Гляжу, это вот такохонький ма-
хонький-махонький кусочек сахарцу, и весь в сору, видно оттого, что там
долго валялся. Обобрал он с него коготками этот сор, пообдул и говорит:
- Раскрой рот.
Я говорю:
"Зачем?" - а сам рот раззявил. А он воткнул мне тот сахарок в губы и
говорит:
- Соси, - говорит, - смелее, это магнитный сахар-ментор: он тебя
подкрепит.
Я уразумел, что хоть это и по-французски он говорил, но насчет магне-
тизма, и больше его не спрашиваю, а занимаюсь, сахар сосу, а кто мне его
дал, того уже не вижу.
Отошел ли он куда впотьмах в эту минуту или так куда провалился, лихо
его ведает, но только я остался один и совсем сделался в своем понятии и
думаю: чего же мне его ждать? мне теперь надо домой идти. Но опять дело:
не знаю - на какой я такой улице нахожусь и что это за дом, у которого я
стою? И думаю: да уже дом ли это? может быть, это все мне только кажет-
ся, а все это наваждение... Теперь ночь, - все спят, а зачем тут свет?..
Ну, а лучше, мол, попробовать... зайду посмотрю, что здесь такое: если
тут настоящие люди, так я у них дорогу спрошу, как мне домой идти, а ес-
ли это только обольщение глаз, а не живые люди... так что же опасного? я
скажу: "Наше место свято: чур меня" - и все рассыпется.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Вхожу я с такою отважною решимостью на крылечко, перекрестился и за-
чурался, ничего: дом стоит, не шатается, и вижу: двери отворены, и впе-
реди большие длинные сени, а в глубине их на стенке фонарь со свечою
светит. Осмотрелся я и вижу налево еще две двери, обе циновкой обиты, и
над ними опять этакие подсвечни
рук схватит, встряхнет полегонечку, и опять машет, и так трудится, что
даже, вижу, он сделался весь в поту,
Но только тут, как мне стал из окон дома свет светить и я почувство-
вал, что в сознание свое прихожу, то я его перестал опасаться и говорю:
- Ну, послушай ты, кто ты такой ни есть: черт, или дьявол, или мелкий
бес, а только, сделай милость, или разбуди меня, или рассыпься.
А он мне на это отвечает:
- Погоди, - говорит, - еще не время: еще опасно, ты еще не можешь пе-
ренести.
Я говорю:
- Чего, мол, такого я не могу перенести?
- А того, - говорит, - что в воздушных сферах теперь происходит.
- Что же я, мол, ничего особенного не слышу?
А он настаивает, что будто бы я не так слушаю, и говорит мне божест-
венным языком:
- Ты, - говорит, - чтобы слышать, подражай примерне гуслеигрателю,
како сей подклоняет низу главу и, слух прилагая к пению, подвизает бря-
цало рукою.
"Нет, - думаю, - да что же это такое? Это даже совсем на пьяного че-
ловека речи не похоже, как он стал разговаривать!"
А он на меня глядит и тихо по мне руками водит, а сам продолжает в
том же намерении уговаривать.
- Так, - говорит, - купно струнам, художне соударяемым единым со дру-
гими, гусли песнь издают и гуслеигратель веселится, сладости ради медов-
ныя.
То есть просто, вам я говорю, точно я не слова слышу, а вода живая
мимо слуха струит, и я думаю: "Вот тебе и пьяничка! Гляди-ка, как он еще
хорошо может от божества говорить!" А мой баринок этим временем перестал
егозиться и такую речь молвит:
- Ну, теперь довольно с тебя; теперь проснись, - говорит, - и подкре-
пись!
И с этим принагнулся, и все что-то у себя в штампах в кармашке долго
искал, и, наконец, что-то оттуда достает. Гляжу, это вот такохонький ма-
хонький-махонький кусочек сахарцу, и весь в сору, видно оттого, что там
долго валялся. Обобрал он с него коготками этот сор, пообдул и говорит:
- Раскрой рот.
Я говорю:
"Зачем?" - а сам рот раззявил. А он воткнул мне тот сахарок в губы и
говорит:
- Соси, - говорит, - смелее, это магнитный сахар-ментор: он тебя
подкрепит.
Я уразумел, что хоть это и по-французски он говорил, но насчет магне-
тизма, и больше его не спрашиваю, а занимаюсь, сахар сосу, а кто мне его
дал, того уже не вижу.
Отошел ли он куда впотьмах в эту минуту или так куда провалился, лихо
его ведает, но только я остался один и совсем сделался в своем понятии и
думаю: чего же мне его ждать? мне теперь надо домой идти. Но опять дело:
не знаю - на какой я такой улице нахожусь и что это за дом, у которого я
стою? И думаю: да уже дом ли это? может быть, это все мне только кажет-
ся, а все это наваждение... Теперь ночь, - все спят, а зачем тут свет?..
Ну, а лучше, мол, попробовать... зайду посмотрю, что здесь такое: если
тут настоящие люди, так я у них дорогу спрошу, как мне домой идти, а ес-
ли это только обольщение глаз, а не живые люди... так что же опасного? я
скажу: "Наше место свято: чур меня" - и все рассыпется.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Вхожу я с такою отважною решимостью на крылечко, перекрестился и за-
чурался, ничего: дом стоит, не шатается, и вижу: двери отворены, и впе-
реди большие длинные сени, а в глубине их на стенке фонарь со свечою
светит. Осмотрелся я и вижу налево еще две двери, обе циновкой обиты, и
над ними опять этакие подсвечни