Чепкуна перебьет", и ко-
му хочется, об заклад держат - те за Чепкуна, а те за Бакшея, кто на ко-
го больше надеется. Поглядят им с познанием в глаза и в зубы, и на спины
посмотрят, и по каким-то приметам понимают, кто надежнее, за того и дер-
жат. Человек, с которым я тут разговаривал, тоже из зрителей опытных был
и стал сначала за Бакшея держать, а потом говорит:
- Ах, квит, пропал мой двугривенный: Чепкун Бакшея собьет.
А я говорю:
- Почему то знать? Еще, мол, ничего не можно утвердить: оба еще ровно
сидят.
А тот мне отвечает:
- Сидят-то, - говорит, - они еще оба ровно, да не одна в них повадка.
- Что же, - говорю, - по моему мнению, Бакшей еще ярче стегает.
- А вот то, - отвечает, - и плохо. Нет, пропал за него мой двугривен-
ный: Чепкун его запорет.
"Что это, - думаю, - такое за диковина: как он непонятно, этот мой
знакомец, рассуждает? А ведь он же, размышляю, - должно быть, в этом де-
ле хорошо понимает практику, когда об заклад бьется!"
И стало мне, знаете, очень любопытно, и я и, этому знакомцу пристаю.
- Скажи, - говорю, - милый человек, отчего ты теперь за Бакшея опаса-
ешься?
А он говорит:
- Экой ты пригородник глупый! ты гляди, - говорит, - какая у Бакшея
спина.
Я гляжу: ничего, спина этакая хорошая, мужественная, большая и пух-
лая, как подушка.
- А видишь, - говорит, - как он бьет?
Гляжу, и вижу тоже, что бьет яростно, даже глаза на лоб выпялил, и
так его как ударит, так сразу до крови и режет.
- Ну, а теперь сообрази, как он нутрЁм действует?
- Что же, мол, такое нутрЁм? - я вижу одно, что сидит он прямо, и
весь рот открыл, и воздух в себя шибко забирает.
А мой знакомец и говорит;
- Вот это-то и худо: спина велика, по ней весь удар просторно ложит-
ся; шибко бьет, запыхается, а в открытый рот дышит, он у себя воздухом
все нутро пережжет.
- Что же, спрашиваю, - стало быть, Чепкун надежней?
- Непременно, - отвечает, - надежнее: видишь, он весь сухой, кости в
одной коже держатся, и спиночка у него как лопата коробленая, по ней ни
за что по всей удар не падет, а только местечками, а сам он, зри, как
Бакшея спрохвала поливает, не частит, а с повадочкой, и плеть сразу не
отхватывает, а под нею коже напухать дает. Вон она от этого, спина-то, у
Бакшея вся и вздулась и как котел посинела, а крови нет, и вся боль у
него теперь в теле стоит, а у Чепкуна на худой спине кожичка как на жа-
реном поросенке трещит, прорывается, и оттого у него вся боль кровью
сойдет, и он Бакшея запорет. Понимаешь ты это теперь?
- Теперь, - говорю, - понимаю, - и точно, тут я всю эту азиатскую
практику сразу понял и сильно ею заинтересовался: как в таком случае на-
до полезнее действовать?
- А еще самое главное, - указует мой знакомец, - замечай, - говорит,
- как этот проклятый Чепкун хорошо мордой такту соблюдает; видишь: стег-
нет и на ответ сам вытерпит и соразмерно глазами хлопнет, - это легче,
чем пялить глаза, как Бакшей пялит, и Чепкун зубы стиснул и губы прику-
сил, это тоже легче, оттого что в нем через эту замкнутость излишнего
горения внутри нет.
Я все эти его любопытные примеры на ум взял и сам вглядываюсь и в
Чепкуна и в Бакшея, и все мне стало и самому понятно, что Бакшей непре-
менно свалится, потому что у него уже и глазища совсем обостолопели и
губы веревочкой собрались и весь оскал открыли... И точно, глядим, Бак-
шей еще раз двадцать Чепкуна стеганул и в
му хочется, об заклад держат - те за Чепкуна, а те за Бакшея, кто на ко-
го больше надеется. Поглядят им с познанием в глаза и в зубы, и на спины
посмотрят, и по каким-то приметам понимают, кто надежнее, за того и дер-
жат. Человек, с которым я тут разговаривал, тоже из зрителей опытных был
и стал сначала за Бакшея держать, а потом говорит:
- Ах, квит, пропал мой двугривенный: Чепкун Бакшея собьет.
А я говорю:
- Почему то знать? Еще, мол, ничего не можно утвердить: оба еще ровно
сидят.
А тот мне отвечает:
- Сидят-то, - говорит, - они еще оба ровно, да не одна в них повадка.
- Что же, - говорю, - по моему мнению, Бакшей еще ярче стегает.
- А вот то, - отвечает, - и плохо. Нет, пропал за него мой двугривен-
ный: Чепкун его запорет.
"Что это, - думаю, - такое за диковина: как он непонятно, этот мой
знакомец, рассуждает? А ведь он же, размышляю, - должно быть, в этом де-
ле хорошо понимает практику, когда об заклад бьется!"
И стало мне, знаете, очень любопытно, и я и, этому знакомцу пристаю.
- Скажи, - говорю, - милый человек, отчего ты теперь за Бакшея опаса-
ешься?
А он говорит:
- Экой ты пригородник глупый! ты гляди, - говорит, - какая у Бакшея
спина.
Я гляжу: ничего, спина этакая хорошая, мужественная, большая и пух-
лая, как подушка.
- А видишь, - говорит, - как он бьет?
Гляжу, и вижу тоже, что бьет яростно, даже глаза на лоб выпялил, и
так его как ударит, так сразу до крови и режет.
- Ну, а теперь сообрази, как он нутрЁм действует?
- Что же, мол, такое нутрЁм? - я вижу одно, что сидит он прямо, и
весь рот открыл, и воздух в себя шибко забирает.
А мой знакомец и говорит;
- Вот это-то и худо: спина велика, по ней весь удар просторно ложит-
ся; шибко бьет, запыхается, а в открытый рот дышит, он у себя воздухом
все нутро пережжет.
- Что же, спрашиваю, - стало быть, Чепкун надежней?
- Непременно, - отвечает, - надежнее: видишь, он весь сухой, кости в
одной коже держатся, и спиночка у него как лопата коробленая, по ней ни
за что по всей удар не падет, а только местечками, а сам он, зри, как
Бакшея спрохвала поливает, не частит, а с повадочкой, и плеть сразу не
отхватывает, а под нею коже напухать дает. Вон она от этого, спина-то, у
Бакшея вся и вздулась и как котел посинела, а крови нет, и вся боль у
него теперь в теле стоит, а у Чепкуна на худой спине кожичка как на жа-
реном поросенке трещит, прорывается, и оттого у него вся боль кровью
сойдет, и он Бакшея запорет. Понимаешь ты это теперь?
- Теперь, - говорю, - понимаю, - и точно, тут я всю эту азиатскую
практику сразу понял и сильно ею заинтересовался: как в таком случае на-
до полезнее действовать?
- А еще самое главное, - указует мой знакомец, - замечай, - говорит,
- как этот проклятый Чепкун хорошо мордой такту соблюдает; видишь: стег-
нет и на ответ сам вытерпит и соразмерно глазами хлопнет, - это легче,
чем пялить глаза, как Бакшей пялит, и Чепкун зубы стиснул и губы прику-
сил, это тоже легче, оттого что в нем через эту замкнутость излишнего
горения внутри нет.
Я все эти его любопытные примеры на ум взял и сам вглядываюсь и в
Чепкуна и в Бакшея, и все мне стало и самому понятно, что Бакшей непре-
менно свалится, потому что у него уже и глазища совсем обостолопели и
губы веревочкой собрались и весь оскал открыли... И точно, глядим, Бак-
шей еще раз двадцать Чепкуна стеганул и в