под нами, но только нам ее никак достать
нельзя, потому что там до самого Каспия либо солончаки, либо одна трава
да птицы по поднебесью вьются, и чиновнику там совсем взять нечего, вот
по этой причине, - говорит, - хан Джангар там и царюет, и у него там, в
Рынь-песках, говорят, есть свои шихи, и ших-зады, и мало-зады, и мамы, и
азии, и дербыши, и уланы, и он их всех, как ему надо, наказывает, а они
тому рады повиноваться.
Я эти слова слушаю, а сам смотрю, что в то самое время один татарчо-
нок пригонил перед этого хана небольшую белую кобылку и что-то залопо-
тал; а тот встал, взял кнут на длинном кнутовище и стал прямо против ко-
былицыной головы и кнут ей ко лбу вытянул и стоит. Но ведь как, я вам
доложу, разбойник стоит? просто статуй великолепный, на которого на са-
мого заглядеться надо, и сейчас по нем видно, что он в коне все нутро
соглядает. А как я по этой части сам с детства был наблюдателен, то мне
видно, что и сама кобылица-то эта зрит в нем знатока, и сама вся навы-
тяжке перед ним держится: на-де, смотри на меня и любуйся! И таким мане-
ром он, этот степенный татарин, смотрел, смотрел на эту кобылицу и не
обходил ее, как делают наши офицеры, что по суетливости все вокруг коня
мычутся, а он все с одной точки взирал и вдруг кнут опустил, а сам перс-
ты у себя на руке молча поцеловал: дескать, антик! и опять на кошме,
склавши накрест ноги, сел, а кобылица сейчас ушми запряла, фыркнула и
заиграла.
Господа, которые тут стояли, и пошли на нее вперебой торговаться:
один дает сто рублей, а другой полтораста и так далее, все большую друг
против друга цену нагоняют. Кобылица была, точно, дивная, ростом не ве-
ликонька, в подобье арабской, но стройненькая, головка маленькая, глазок
полный, яблочком, ушки сторожкие; бочка самые звонкие, воздушные, спинка
как стрелка, а ножки легкие, точеные, самые уносистые. Я как подобной
красоты был любитель, то никак глаз от этой кобылицы не отвлеку. А хан
Джангар видит, что на всех от нее зорость* пришла и господа на нее как
оглашенные цену наполняют, кивнул чумазому татарчонку, а тот как прыг на
нее, на лебедушку, да и ну ее гонить, - сидит, знаете, по-своему, по-та-
тарски, коленками ее ежит, а она под ним окрыляется и точно птица летит
и не всколыхнет, а как он ей к холочке принагнется да на нее гикнет, так
она так вместе с песком в один вихорь и воскурится. "Ах ты, змея! - ду-
маю себе, ах ты, стрепет степной, аспидский! где ты только могла такая
зародиться?" И чувствую, что рванулась моя душа к ней, к этой лошади,
родной страстию. Пригонил ее татартище назад, она пыхнула сразу в обе
ноздри, выдулась и всю усталь сбросила и больше ни дыхнет и ни сапнет.
Ах ты, - думаю, - милушка; ах ты, милушка!" Кажется, спроси бы у меня за
нее татарин не то что мою душу, а отца и мать родную, и тех бы не пожа-
лел, - но где было о том и думать, чтобы этакого летуна достать, когда
за нее между господами и ремонтерами невесть какая цена слагалась, но и
это еще было все ничего, как вдруг тут еще торг не был кончен, и никому
она не досталась, как видим, из-за Суры от Селиксы*, гонит на вороном
коне борзый всадник, а сам широкою шляпой машет и подлетел, соскочил,
коня бросил и прямо к той к белой кобылице и стал опять у нее в головах,
как и первый статуй, и говорит:
- Моя кобылица.
А хан отвечает:
- Как не твоя: господа мне за нее пятьсот монетов дают.
А тот всадник, татарчище эт
нельзя, потому что там до самого Каспия либо солончаки, либо одна трава
да птицы по поднебесью вьются, и чиновнику там совсем взять нечего, вот
по этой причине, - говорит, - хан Джангар там и царюет, и у него там, в
Рынь-песках, говорят, есть свои шихи, и ших-зады, и мало-зады, и мамы, и
азии, и дербыши, и уланы, и он их всех, как ему надо, наказывает, а они
тому рады повиноваться.
Я эти слова слушаю, а сам смотрю, что в то самое время один татарчо-
нок пригонил перед этого хана небольшую белую кобылку и что-то залопо-
тал; а тот встал, взял кнут на длинном кнутовище и стал прямо против ко-
былицыной головы и кнут ей ко лбу вытянул и стоит. Но ведь как, я вам
доложу, разбойник стоит? просто статуй великолепный, на которого на са-
мого заглядеться надо, и сейчас по нем видно, что он в коне все нутро
соглядает. А как я по этой части сам с детства был наблюдателен, то мне
видно, что и сама кобылица-то эта зрит в нем знатока, и сама вся навы-
тяжке перед ним держится: на-де, смотри на меня и любуйся! И таким мане-
ром он, этот степенный татарин, смотрел, смотрел на эту кобылицу и не
обходил ее, как делают наши офицеры, что по суетливости все вокруг коня
мычутся, а он все с одной точки взирал и вдруг кнут опустил, а сам перс-
ты у себя на руке молча поцеловал: дескать, антик! и опять на кошме,
склавши накрест ноги, сел, а кобылица сейчас ушми запряла, фыркнула и
заиграла.
Господа, которые тут стояли, и пошли на нее вперебой торговаться:
один дает сто рублей, а другой полтораста и так далее, все большую друг
против друга цену нагоняют. Кобылица была, точно, дивная, ростом не ве-
ликонька, в подобье арабской, но стройненькая, головка маленькая, глазок
полный, яблочком, ушки сторожкие; бочка самые звонкие, воздушные, спинка
как стрелка, а ножки легкие, точеные, самые уносистые. Я как подобной
красоты был любитель, то никак глаз от этой кобылицы не отвлеку. А хан
Джангар видит, что на всех от нее зорость* пришла и господа на нее как
оглашенные цену наполняют, кивнул чумазому татарчонку, а тот как прыг на
нее, на лебедушку, да и ну ее гонить, - сидит, знаете, по-своему, по-та-
тарски, коленками ее ежит, а она под ним окрыляется и точно птица летит
и не всколыхнет, а как он ей к холочке принагнется да на нее гикнет, так
она так вместе с песком в один вихорь и воскурится. "Ах ты, змея! - ду-
маю себе, ах ты, стрепет степной, аспидский! где ты только могла такая
зародиться?" И чувствую, что рванулась моя душа к ней, к этой лошади,
родной страстию. Пригонил ее татартище назад, она пыхнула сразу в обе
ноздри, выдулась и всю усталь сбросила и больше ни дыхнет и ни сапнет.
Ах ты, - думаю, - милушка; ах ты, милушка!" Кажется, спроси бы у меня за
нее татарин не то что мою душу, а отца и мать родную, и тех бы не пожа-
лел, - но где было о том и думать, чтобы этакого летуна достать, когда
за нее между господами и ремонтерами невесть какая цена слагалась, но и
это еще было все ничего, как вдруг тут еще торг не был кончен, и никому
она не досталась, как видим, из-за Суры от Селиксы*, гонит на вороном
коне борзый всадник, а сам широкою шляпой машет и подлетел, соскочил,
коня бросил и прямо к той к белой кобылице и стал опять у нее в головах,
как и первый статуй, и говорит:
- Моя кобылица.
А хан отвечает:
- Как не твоя: господа мне за нее пятьсот монетов дают.
А тот всадник, татарчище эт