д убежал.
- Что же, вам понравилось или нет в степи жить?
- Нет-с; что же там может нравиться? скучно, и больше ничего; а
только раньше уйти нельзя было.
- Отчего же: держали вас татары в яме или караулили?
- Нет-с, они добрые, они этого неблагородства со мною не допускали,
чтобы в яму сажать или в колодки, а просто говорят: "Ты нам, Иван, будь
приятель; мы, говорят, тебя очень любим, и ты с нами в степи живи и по-
лезным человеком будь, - коней нам лечи и бабам помогай".
- И вы лечили?
- Лечил; я так у них за лекаря и был, и самих их, и скотину всю, и
коней, и овец, всего больше жен ихних, татарок, пользовал.
- Да вы разве умеете лечить?
- Как бы вам это сказать... Да ведь в этом какая же хитрость? Чем кто
заболит - я сабуру дам или калганного корня, и пройдет, а сабуру у них
много было, - в Саратове один татарин целый мешок нашел и привез, да они
до меня не знали, к чему его определить.
- И обжились вы с ними?
- Нет-с, постоянно назад стремился.
- И неужто никак нельзя было уйти от них?
- Нет-с, отчего же, если бы у меня ноги в своем виде оставались, так
я, наверно, давно бы назад в отечество ушел.
- А у вас что же с ногами случилось?
- Подщетинен я был после первого раза.
- Как это?.. Извините, пожалуйста, мы не совсем понимаем, что это
значит, что вы были подщетинены?
- Это у них самое обыкновенное средство: если они кого полюбят и
удержать хотят, а тот тоскует или попытается сбежать, то и сделают с
ним, чтобы он не ушел. Так и мне, после того как я раз попробовал ухо-
дить, да сбился с дороги, они поймали меня и говорят: "Знаешь, Иван, ты,
говорят, нам будь приятель, и чтобы ты опять не ушел от нас, мы тебе
лучше пятки нарубим и малость щетинки туда пихнем"; ну и испортили мне
таким манером ноги, так что все время на карачках ползал.
- Скажите, пожалуйста, как же они делают эту ужасную операцию?
- Очень просто-с: повалили меня на землю человек десять и говорят:
"Ты кричи, Иван, погромче кричи, когда мы начнем резать: тебе тогда лег-
че будет", и сверх меня сели, а один такой искусник из них в одну мину-
точку мне на подошвах шкурку подрезал да рубленой коневьей гривы туда
засыпал и опять с этой подсыпкой шкурку завернул и стрункой зашил. После
этого тут они меня, точно, дЁн несколько держали руки связавши, - все
боялись, чтобы я себе ран не вредил и щетинку гноем не вывел; а как
шкурка зажила, и отпустили: "Теперь, говорят, здравствуй, Иван, теперь
уже ты совсем наш приятель и от нас отсюда никогда не уйдешь".
Я тогда только встал на ноги, да и бряк опять на землю: волос-то этот
рубленый, что под шкурой в пятах зарос, так смертно больно в живое мясо
кололся, что не только шагу ступить невозможно, а даже устоять на ногах
средства нет. Сроду я не плакивал, а тут даже в голос заголосил.
"Что же это, - говорю, - вы со мною, азиаты проклятые, устроили? Вы
бы меня лучше, аспиды, совсем убили, чем этак целый век таким калекой
быть, что ступить не могу".
А они говорят:
"Ничего, Иван, ничего, что ты по пустому делу обижаешься".
"Какое же, - говорю, - это пустое дело, так человека испортить, да
еще чтобы не обижаться?"
"А ты, - говорят, - присноровись, прямо-то на следки не наступай, а
раскорячком на косточках ходи"
"Тьфу вы, подлецы!" - думаю я себе и от них отвернулся и говорить не
стал, и только порешил себе в своей голове, что лучше уже умр
- Что же, вам понравилось или нет в степи жить?
- Нет-с; что же там может нравиться? скучно, и больше ничего; а
только раньше уйти нельзя было.
- Отчего же: держали вас татары в яме или караулили?
- Нет-с, они добрые, они этого неблагородства со мною не допускали,
чтобы в яму сажать или в колодки, а просто говорят: "Ты нам, Иван, будь
приятель; мы, говорят, тебя очень любим, и ты с нами в степи живи и по-
лезным человеком будь, - коней нам лечи и бабам помогай".
- И вы лечили?
- Лечил; я так у них за лекаря и был, и самих их, и скотину всю, и
коней, и овец, всего больше жен ихних, татарок, пользовал.
- Да вы разве умеете лечить?
- Как бы вам это сказать... Да ведь в этом какая же хитрость? Чем кто
заболит - я сабуру дам или калганного корня, и пройдет, а сабуру у них
много было, - в Саратове один татарин целый мешок нашел и привез, да они
до меня не знали, к чему его определить.
- И обжились вы с ними?
- Нет-с, постоянно назад стремился.
- И неужто никак нельзя было уйти от них?
- Нет-с, отчего же, если бы у меня ноги в своем виде оставались, так
я, наверно, давно бы назад в отечество ушел.
- А у вас что же с ногами случилось?
- Подщетинен я был после первого раза.
- Как это?.. Извините, пожалуйста, мы не совсем понимаем, что это
значит, что вы были подщетинены?
- Это у них самое обыкновенное средство: если они кого полюбят и
удержать хотят, а тот тоскует или попытается сбежать, то и сделают с
ним, чтобы он не ушел. Так и мне, после того как я раз попробовал ухо-
дить, да сбился с дороги, они поймали меня и говорят: "Знаешь, Иван, ты,
говорят, нам будь приятель, и чтобы ты опять не ушел от нас, мы тебе
лучше пятки нарубим и малость щетинки туда пихнем"; ну и испортили мне
таким манером ноги, так что все время на карачках ползал.
- Скажите, пожалуйста, как же они делают эту ужасную операцию?
- Очень просто-с: повалили меня на землю человек десять и говорят:
"Ты кричи, Иван, погромче кричи, когда мы начнем резать: тебе тогда лег-
че будет", и сверх меня сели, а один такой искусник из них в одну мину-
точку мне на подошвах шкурку подрезал да рубленой коневьей гривы туда
засыпал и опять с этой подсыпкой шкурку завернул и стрункой зашил. После
этого тут они меня, точно, дЁн несколько держали руки связавши, - все
боялись, чтобы я себе ран не вредил и щетинку гноем не вывел; а как
шкурка зажила, и отпустили: "Теперь, говорят, здравствуй, Иван, теперь
уже ты совсем наш приятель и от нас отсюда никогда не уйдешь".
Я тогда только встал на ноги, да и бряк опять на землю: волос-то этот
рубленый, что под шкурой в пятах зарос, так смертно больно в живое мясо
кололся, что не только шагу ступить невозможно, а даже устоять на ногах
средства нет. Сроду я не плакивал, а тут даже в голос заголосил.
"Что же это, - говорю, - вы со мною, азиаты проклятые, устроили? Вы
бы меня лучше, аспиды, совсем убили, чем этак целый век таким калекой
быть, что ступить не могу".
А они говорят:
"Ничего, Иван, ничего, что ты по пустому делу обижаешься".
"Какое же, - говорю, - это пустое дело, так человека испортить, да
еще чтобы не обижаться?"
"А ты, - говорят, - присноровись, прямо-то на следки не наступай, а
раскорячком на косточках ходи"
"Тьфу вы, подлецы!" - думаю я себе и от них отвернулся и говорить не
стал, и только порешил себе в своей голове, что лучше уже умр