орю: так и так, мол, лишнего
сулить не надо, а что хан требует, то дайте, а я с Савакиреем сяду потя-
гаться на мировую. Он было не хотел, но я упросил, говорю:
"Сделайте такую милость: мне хочется".
Ну, так и сделали.
- Вы с этим татарином... что же... секли друг друга?
- Да-с, тоже таким манером попоролись на мировую, и жеребенок мне
достался.
- Значит, вы татарина победили?
- Победил-с, не без труда, по пересилил его.
- Ведь это, должно быть, ужасная боль.
- Ммм... как вам сказать... Да, вначале есть-с; и даже очень чувстви-
тельно, особенно потому, что без привычки, и он, этот Савакирей, тоже
имел сноровку на опух бить, чтобы кровь не слушать, но я против этого
его тонкого искусства свою хитрую сноровку взял: как он меня хлобыснет,
я сам под нагайкой спиною поддерну, и так приноровился, что сейчас шкур-
ку себе и сорву, таким манером и обезопасился, и сам этого Савакирея за-
порол.
- Как запороли, неужто совершенно до смерти?
- Да-с, он через свое упорство да через политику так глупо себя до-
пустил, что его больше и на свете не стало, - отвечал добродушно и
бесстрастно рассказчик и, видя, что слушатели все смотрят на него, если
не с ужасом, то с немым недоумением, как будто почувствовал необходи-
мость пополнить свой рассказ пояснением.
- Видите, - продолжал он, - это стало не от меня, а от него, потому
что он во всех Рынь-песках первый батырь считался и через эту амбицыю ни
за что не хотел мне уступить, хотел благородно вытерпеть, чтобы позора
через себя на азиатскую нацию не положить, но сомлел, беднячок, и против
меня не вытерпел, верно потому, что я в рот грош взял. Ужасно это помо-
гает, и я все его грыз, чтобы боли не чувствовать, а для рассеянности
мыслей в уме удары считал, так мне и ничего.
- И сколько же вы насчитали ударов? - перебили рассказчика.
- А вот наверно этого сказать не могу-с, помню, что я сосчитал до
двести до восемьдесят и два, а потом вдруг покачнуло меня вроде обморо-
ка, я и сбился на минуту и уже так, без счета пущал, но только Савакирей
тут же вскоре последний разок на меня замахнулся, а уже ударить не мог,
сам, как кукла, на меня вперед и упал: посмотрели, а он мертвый... Тьфу
ты, дурак эдакий! до чего дотерпелся? Чуть я за него в острог не попал.
Татарва - те ничего: ну, убил и убил: на то такие были кондиции, потому
что и он меня мог засечь, но свои, наши русские, даже досадно как этого
не понимают, и взъелись. Я говорю:
"Ну, вам что такого? что вам за надобность?"
"Как, - говорят, - ведь ты азиата убил?"
"Ну так что же, мол, такое, что я его убил? Ведь это дело любовное. А
разве лучше было бы, если бы он меня засек?"
"Он, - говорят, - тебя мог засечь, и ему ничего, потому что он ино-
вер, а тебя, - говорят, - по христианству надо судить. Пойдем, - гово-
рят, - в полицию".
Ну, я себе думаю: "Ладно, братцы, судите ветра в поле"; а как, по-мо-
ему, полиция, нет ее ничего вреднее, то я сейчас шмыг за одного татари-
на, да за другого. Шепчу им:
"Спасайте, князья: сами видели, все это было на честном бою..."
Они сжались, и пошли меня друг за дружку перепихивать, и скрыли.
- То есть позвольте... как же они вас скрыли?
- Совсем я с ними бежал в их степи.
- В степи даже!
- Да-с, в самые Рынь-пески.
И долго там провели?
- Целые десять лет: двадцати трех лет меня в Рынь-пески доставили, по
тридцать четвертому году я оттуда наза
сулить не надо, а что хан требует, то дайте, а я с Савакиреем сяду потя-
гаться на мировую. Он было не хотел, но я упросил, говорю:
"Сделайте такую милость: мне хочется".
Ну, так и сделали.
- Вы с этим татарином... что же... секли друг друга?
- Да-с, тоже таким манером попоролись на мировую, и жеребенок мне
достался.
- Значит, вы татарина победили?
- Победил-с, не без труда, по пересилил его.
- Ведь это, должно быть, ужасная боль.
- Ммм... как вам сказать... Да, вначале есть-с; и даже очень чувстви-
тельно, особенно потому, что без привычки, и он, этот Савакирей, тоже
имел сноровку на опух бить, чтобы кровь не слушать, но я против этого
его тонкого искусства свою хитрую сноровку взял: как он меня хлобыснет,
я сам под нагайкой спиною поддерну, и так приноровился, что сейчас шкур-
ку себе и сорву, таким манером и обезопасился, и сам этого Савакирея за-
порол.
- Как запороли, неужто совершенно до смерти?
- Да-с, он через свое упорство да через политику так глупо себя до-
пустил, что его больше и на свете не стало, - отвечал добродушно и
бесстрастно рассказчик и, видя, что слушатели все смотрят на него, если
не с ужасом, то с немым недоумением, как будто почувствовал необходи-
мость пополнить свой рассказ пояснением.
- Видите, - продолжал он, - это стало не от меня, а от него, потому
что он во всех Рынь-песках первый батырь считался и через эту амбицыю ни
за что не хотел мне уступить, хотел благородно вытерпеть, чтобы позора
через себя на азиатскую нацию не положить, но сомлел, беднячок, и против
меня не вытерпел, верно потому, что я в рот грош взял. Ужасно это помо-
гает, и я все его грыз, чтобы боли не чувствовать, а для рассеянности
мыслей в уме удары считал, так мне и ничего.
- И сколько же вы насчитали ударов? - перебили рассказчика.
- А вот наверно этого сказать не могу-с, помню, что я сосчитал до
двести до восемьдесят и два, а потом вдруг покачнуло меня вроде обморо-
ка, я и сбился на минуту и уже так, без счета пущал, но только Савакирей
тут же вскоре последний разок на меня замахнулся, а уже ударить не мог,
сам, как кукла, на меня вперед и упал: посмотрели, а он мертвый... Тьфу
ты, дурак эдакий! до чего дотерпелся? Чуть я за него в острог не попал.
Татарва - те ничего: ну, убил и убил: на то такие были кондиции, потому
что и он меня мог засечь, но свои, наши русские, даже досадно как этого
не понимают, и взъелись. Я говорю:
"Ну, вам что такого? что вам за надобность?"
"Как, - говорят, - ведь ты азиата убил?"
"Ну так что же, мол, такое, что я его убил? Ведь это дело любовное. А
разве лучше было бы, если бы он меня засек?"
"Он, - говорят, - тебя мог засечь, и ему ничего, потому что он ино-
вер, а тебя, - говорят, - по христианству надо судить. Пойдем, - гово-
рят, - в полицию".
Ну, я себе думаю: "Ладно, братцы, судите ветра в поле"; а как, по-мо-
ему, полиция, нет ее ничего вреднее, то я сейчас шмыг за одного татари-
на, да за другого. Шепчу им:
"Спасайте, князья: сами видели, все это было на честном бою..."
Они сжались, и пошли меня друг за дружку перепихивать, и скрыли.
- То есть позвольте... как же они вас скрыли?
- Совсем я с ними бежал в их степи.
- В степи даже!
- Да-с, в самые Рынь-пески.
И долго там провели?
- Целые десять лет: двадцати трех лет меня в Рынь-пески доставили, по
тридцать четвертому году я оттуда наза