акий огромный и пузатый, морда загорела и
вся облупилась, словно кожа с нее сорвана, а глаза малые, точно щелки, и
орет сразу:
- Сто монетов больше всех даю!
Господа взъерепенились, еще больше сулят, а сухой хан Джангар сидит
да губы цмокает, а от Суры с другой стороны еще всадник-татарчище гонит
на гривастом коне, на игренем, и этот опять весь худой, желтый, в чем
кости держатся, а еще озорнее того, что первый приехал. Этот съерзнул с
коня и как гвоздь воткнулся перед белой кобылицей и говорит:
- Всем отвечаю: хочу, чтобы моя была кобылица!
Я и спрашиваю соседа: в чем тут у них дело зависит.
А он отвечает:
- Это, - говорит, - дело зависит от очень большого хана-Джангарова
понятия. Он, - говорит, - не один раз, а чуть не всякую ярмарку тут та-
кую штуку подводит, что прежде всех своих обыкновенных коней, коих при-
гонит сюда, распродаст, а потом в последний день, михорь его знает отку-
да, как из-за пазухи выймет такого коня, или двух, что конэсеры не знать
что делают; а он, хитрый татарин, глядит на это да тешится, и еще деньги
за то получает. Эту его привычку знавши, все уже так этого последыша от
него и ожидают, и вот оно так и теперь вышло: все думали, хан ноне уе-
дет, и он, точно, ночью уедет, а теперь ишь какую кобылицу вывел...
- Диво, - говорю, - какая лошадь!
- Подлинно диво, он ее, говорят, к ярмарке всереди косяка пригонил, и
так гнал, что ее за другими конями никому видеть нельзя было, и никто
про нее не знал, опричь этих татар, что приехали, да и тем отказал, что
кобылица у него не продажная, а заветная, да ночью ее от других отлучил
и под Мордовский ишим* в лес отогнал и там на поляне с особым пастухом
пас, а теперь вдруг ее выпустил и продавать стал, и ты погляди, что
из-за нее тут за чудеса будут и что он, собака, за нее возьмет, а если
хочешь, ударимся об заклад, кому она достанется?
- А что, мол, такое: из-за чего нам биться?
- А из-за того, - отвечает, - что тут страсть что сейчас почнется: и
все господа непременно спятятся, а лошадь который-нибудь вот из этих
двух азиатов возьмет.
- Что же они, - спрашиваю, - очень, что ли, богаты?
- И богатые, - отвечает, - и озорные охотники: они свои большие кося-
ки гоняют и хорошей, заветной лошади друг другу в жизнь не уступят. Их
все знают: этот брюхастый, что вся морда облуплена, это называется Бак-
шей Отучев, а худищий, что одни кости ходят, Чепкун Емгурчеев, - оба
злые охотники, и ты только смотри, что они за потеху сделают.
Я замолчал и смотрю: господа, которые за кобылицу торговались, уже
отступилися от нее и только глядят, а те два татарина друг дружку отпи-
хивают и все хана Джангара по рукам хлопают, а сами за кобылицу держатся
и все трясутся да кричат; один кричит:
- Я даю за нее, кроме монетов, еще пять голов (значить пять лошадей)
, - а другой вопит:
- Врет твоя мордам, я даю десять.
Бакшей Отучев кричит:
- Я даю пятнадцать голов.
А Чепкун Емгурчеев:
- Двадцать.
Бакшей:
- Двадцать пять.
А Чепкун:
- Тридцать.
А больше ни у того, ни у другого, видно, уже нет... Чепкун крикнул
тридцать, и Бакшей дает тоже только тридцать, а больше нет; но зато Чеп-
кун еще в придачу седло сулит, а Бакшей седло и халат, и Чепкун халат
скидает, больше опять друг друга им нечем одолевать. Чепкун крикнул:
"Слушай меня, хан Джангар: я домой приеду, я к тебе свою дочь пригоню",
- и Бакшей тоже дочь сули
вся облупилась, словно кожа с нее сорвана, а глаза малые, точно щелки, и
орет сразу:
- Сто монетов больше всех даю!
Господа взъерепенились, еще больше сулят, а сухой хан Джангар сидит
да губы цмокает, а от Суры с другой стороны еще всадник-татарчище гонит
на гривастом коне, на игренем, и этот опять весь худой, желтый, в чем
кости держатся, а еще озорнее того, что первый приехал. Этот съерзнул с
коня и как гвоздь воткнулся перед белой кобылицей и говорит:
- Всем отвечаю: хочу, чтобы моя была кобылица!
Я и спрашиваю соседа: в чем тут у них дело зависит.
А он отвечает:
- Это, - говорит, - дело зависит от очень большого хана-Джангарова
понятия. Он, - говорит, - не один раз, а чуть не всякую ярмарку тут та-
кую штуку подводит, что прежде всех своих обыкновенных коней, коих при-
гонит сюда, распродаст, а потом в последний день, михорь его знает отку-
да, как из-за пазухи выймет такого коня, или двух, что конэсеры не знать
что делают; а он, хитрый татарин, глядит на это да тешится, и еще деньги
за то получает. Эту его привычку знавши, все уже так этого последыша от
него и ожидают, и вот оно так и теперь вышло: все думали, хан ноне уе-
дет, и он, точно, ночью уедет, а теперь ишь какую кобылицу вывел...
- Диво, - говорю, - какая лошадь!
- Подлинно диво, он ее, говорят, к ярмарке всереди косяка пригонил, и
так гнал, что ее за другими конями никому видеть нельзя было, и никто
про нее не знал, опричь этих татар, что приехали, да и тем отказал, что
кобылица у него не продажная, а заветная, да ночью ее от других отлучил
и под Мордовский ишим* в лес отогнал и там на поляне с особым пастухом
пас, а теперь вдруг ее выпустил и продавать стал, и ты погляди, что
из-за нее тут за чудеса будут и что он, собака, за нее возьмет, а если
хочешь, ударимся об заклад, кому она достанется?
- А что, мол, такое: из-за чего нам биться?
- А из-за того, - отвечает, - что тут страсть что сейчас почнется: и
все господа непременно спятятся, а лошадь который-нибудь вот из этих
двух азиатов возьмет.
- Что же они, - спрашиваю, - очень, что ли, богаты?
- И богатые, - отвечает, - и озорные охотники: они свои большие кося-
ки гоняют и хорошей, заветной лошади друг другу в жизнь не уступят. Их
все знают: этот брюхастый, что вся морда облуплена, это называется Бак-
шей Отучев, а худищий, что одни кости ходят, Чепкун Емгурчеев, - оба
злые охотники, и ты только смотри, что они за потеху сделают.
Я замолчал и смотрю: господа, которые за кобылицу торговались, уже
отступилися от нее и только глядят, а те два татарина друг дружку отпи-
хивают и все хана Джангара по рукам хлопают, а сами за кобылицу держатся
и все трясутся да кричат; один кричит:
- Я даю за нее, кроме монетов, еще пять голов (значить пять лошадей)
, - а другой вопит:
- Врет твоя мордам, я даю десять.
Бакшей Отучев кричит:
- Я даю пятнадцать голов.
А Чепкун Емгурчеев:
- Двадцать.
Бакшей:
- Двадцать пять.
А Чепкун:
- Тридцать.
А больше ни у того, ни у другого, видно, уже нет... Чепкун крикнул
тридцать, и Бакшей дает тоже только тридцать, а больше нет; но зато Чеп-
кун еще в придачу седло сулит, а Бакшей седло и халат, и Чепкун халат
скидает, больше опять друг друга им нечем одолевать. Чепкун крикнул:
"Слушай меня, хан Джангар: я домой приеду, я к тебе свою дочь пригоню",
- и Бакшей тоже дочь сули