н отвечает:
- И отстань, брат, Христа ради, потому что ты беспачпортный, еще с
тобою спутаешься.
Так мы и разошлись, и я было пошел к заседателю*, чтобы объявиться,
что я сбеглый, но только рассказал я эту свою историю его писарю, а тот
мне и говорит:
- Дурак ты, дурак: на что тебе объявляться; есть у тебя десять руб-
лей?
- Нет, - говорю, - у меня один целковый есть, а десяти рублей нету.
- Ну так, может быть, еще что-нибудь есть, может быть серебряный
крест на шее, или вон это что у тебя в ухе: серьга?
- Да, - говорю, - это сережка.
- Серебряная?
- Серебряная, и крест, мол, тоже имею от Митрофания* серебряный.
- Ну, скидавай, - говорит, - их скорее и давай их мне, я тебе отпуск-
ной вид напишу, и уходи в Николаев, там много людей нужно, и страсть что
туда от нас бродяг бежит.
Я ему отдал целковый, крест и сережку, а он мне вид написал и заседа-
телеву печать приложил и говорит:
- Вот за печать с тебя надо бы прибавку, потому что я так со всех бе-
ру, но только уже жалею твою бедность и не хочу, чтобы моих рук виды не
в совершенстве были. Ступай, - говорит, - и кому еще нужно - ко мне по-
сылай.
"Ладно, - думаю, - хорош милостивец: крест с шеи снял, да еще и жале-
ет". Никого я к нему не посылал, а все только шел Христовым именем без
грошика медного.
Прихожу в этот город и стал на Торжок, чтобы наниматься. Народу наем-
ного самая малость вышла - всего три человека, и тоже все, должно быть,
точно такие, как я полубродяжки, а нанимать выбежало много людей, и все
так нас нарасхват и рвут, тот к себе, а этот на свою сторону. На меня
напал один барин, огромный-преогромный, больше меня, и прямо всех от ме-
ня отпихнул и схватил меня за обе руки и поволок за собою: сам меня ве-
дет, а сам других во все стороны кулаками расталкивает и преподло бра-
нится, а у самого на глазах слезы. Привел он меня в домишко, невесть из
чего наскоро сколоченный, и говорит:
- Скажи правду: ты ведь беглый?
Я говорю:
- Беглый.
- Вор, - говорите, - или душегубец, или просто бродяга?
Я отвечаю:
- На что вам это расспрашивать?
- А чтобы лучше знать, к какой ты должности годен.
Я рассказал все, отчего я сбежал, а он вдруг кинулся меня целовать и
говорит:
- Такого мне и надо, такого мне и надо! Ты, - говорит, - верно, если
голубят жалел, так ты можешь мое дитя выходить: я тебя в няньки беру.
Я ужаснулся.
- Как, - говорю, - в няньки? я к этому обстоятельству совсем не сро-
ден.
- Нет, это пустяки, - говорит, - пустяки: я вижу, что ты можешь быть
нянькой; а то мне беда, потому что у меня жена с ремонтером отсюда с
тоски сбежала и оставила мне грудную дочку, а мне ее кормить некогда и
нечем, так ты ее мне выкормишь, а я тебе по два целковых в месяц стану
жалованья платить.
- Помилуйте, - отвечаю, - тут не о двух целковых, а как я в этой
должности справлюсь?
- Пустяки, - говорит, - ведь ты русский человек? Русский человек со
всем справится.
- Да, что же, мол, хоть я и русский, но ведь я мужчина, и чего нужно,
чтобы грудное дитя воспитывать, тем не одарен.
- А я, - говорит, - на этот счет тебе в помощь у жида козу куплю: ты
ее дои и тем молочком мою дочку воспитывай.
Я задумался и говорю:
- Конечно, мол, с козою отчего дитя не воспитать, но только все бы, -
говорю, - кажется, вам женщину к этой должности лучше иметь.
- Нет, ты мне про женщин, пожалуйста, - отвечает, - не
- И отстань, брат, Христа ради, потому что ты беспачпортный, еще с
тобою спутаешься.
Так мы и разошлись, и я было пошел к заседателю*, чтобы объявиться,
что я сбеглый, но только рассказал я эту свою историю его писарю, а тот
мне и говорит:
- Дурак ты, дурак: на что тебе объявляться; есть у тебя десять руб-
лей?
- Нет, - говорю, - у меня один целковый есть, а десяти рублей нету.
- Ну так, может быть, еще что-нибудь есть, может быть серебряный
крест на шее, или вон это что у тебя в ухе: серьга?
- Да, - говорю, - это сережка.
- Серебряная?
- Серебряная, и крест, мол, тоже имею от Митрофания* серебряный.
- Ну, скидавай, - говорит, - их скорее и давай их мне, я тебе отпуск-
ной вид напишу, и уходи в Николаев, там много людей нужно, и страсть что
туда от нас бродяг бежит.
Я ему отдал целковый, крест и сережку, а он мне вид написал и заседа-
телеву печать приложил и говорит:
- Вот за печать с тебя надо бы прибавку, потому что я так со всех бе-
ру, но только уже жалею твою бедность и не хочу, чтобы моих рук виды не
в совершенстве были. Ступай, - говорит, - и кому еще нужно - ко мне по-
сылай.
"Ладно, - думаю, - хорош милостивец: крест с шеи снял, да еще и жале-
ет". Никого я к нему не посылал, а все только шел Христовым именем без
грошика медного.
Прихожу в этот город и стал на Торжок, чтобы наниматься. Народу наем-
ного самая малость вышла - всего три человека, и тоже все, должно быть,
точно такие, как я полубродяжки, а нанимать выбежало много людей, и все
так нас нарасхват и рвут, тот к себе, а этот на свою сторону. На меня
напал один барин, огромный-преогромный, больше меня, и прямо всех от ме-
ня отпихнул и схватил меня за обе руки и поволок за собою: сам меня ве-
дет, а сам других во все стороны кулаками расталкивает и преподло бра-
нится, а у самого на глазах слезы. Привел он меня в домишко, невесть из
чего наскоро сколоченный, и говорит:
- Скажи правду: ты ведь беглый?
Я говорю:
- Беглый.
- Вор, - говорите, - или душегубец, или просто бродяга?
Я отвечаю:
- На что вам это расспрашивать?
- А чтобы лучше знать, к какой ты должности годен.
Я рассказал все, отчего я сбежал, а он вдруг кинулся меня целовать и
говорит:
- Такого мне и надо, такого мне и надо! Ты, - говорит, - верно, если
голубят жалел, так ты можешь мое дитя выходить: я тебя в няньки беру.
Я ужаснулся.
- Как, - говорю, - в няньки? я к этому обстоятельству совсем не сро-
ден.
- Нет, это пустяки, - говорит, - пустяки: я вижу, что ты можешь быть
нянькой; а то мне беда, потому что у меня жена с ремонтером отсюда с
тоски сбежала и оставила мне грудную дочку, а мне ее кормить некогда и
нечем, так ты ее мне выкормишь, а я тебе по два целковых в месяц стану
жалованья платить.
- Помилуйте, - отвечаю, - тут не о двух целковых, а как я в этой
должности справлюсь?
- Пустяки, - говорит, - ведь ты русский человек? Русский человек со
всем справится.
- Да, что же, мол, хоть я и русский, но ведь я мужчина, и чего нужно,
чтобы грудное дитя воспитывать, тем не одарен.
- А я, - говорит, - на этот счет тебе в помощь у жида козу куплю: ты
ее дои и тем молочком мою дочку воспитывай.
Я задумался и говорю:
- Конечно, мол, с козою отчего дитя не воспитать, но только все бы, -
говорю, - кажется, вам женщину к этой должности лучше иметь.
- Нет, ты мне про женщин, пожалуйста, - отвечает, - не