дился, взял да и вышвыр-
нул его вон за окно. Ну ничего; другой в гнезде остался, а этого дохлого
откуда ни возьмись белая кошка какая-то мимо бежала и подхватила и пом-
чала. И я ее, эту кошку, еще хорошо заметил, что она вся белая, а на ло-
бочке, как шапочка, черное пятнышко. Ну да думаю себе, прах с ней -
пусть она мертвого ест. Но только ночью я сплю и вдруг слышу, на полочке
над моей кроватью голубь с кем-то сердито бьется. Я вскочил и гляжу, а
ночь лунная, и мне видно, что это опять та же кошечка белая уже другого,
живого моего голубенка тащит.
"Ну, - думаю, - нет, зачем же, мол, это так делать?" - да вдогонку за
нею и швырнул сапогом, но только не попал, - так она моего голубенка
унесла и, верно, где-нибудь съела. Осиротели мои голубки, но недолго
поскучали и начали опять целоваться, и опять у них парка детей готовы, а
та проклятая кошка опять как тут... Лихо ее знает, как это она все это
наблюдала, но только гляжу я, один раз она среди белого дня опять голу-
бенка волочит, да так ловко, что мне и швырнуть-то за ней нечем было. Но
зато же я решился ее пробрать и настроил в окне такой силок, что чуть
она ночью морду показала, тут ее сейчас и прихлопнуло, и она сидит и жа-
лится, мяучит. Я ее сейчас из силка вынул, воткнул ее мордою и передними
лапами в голенище, в сапог, чтобы она не царапалась, а задние лапки
вместе с хвостом забрал в левую руку, в рукавицу, а в правую кнут со
стены снял, да и пошел ее на своей кровати учить. Кнутов, я думаю, сотни
полторы я ей закатил и то изо всей силы, до того, что она даже и биться
перестала. Тогда я ее из сапога вынул и думаю: издохла или не издохла?
Сем, думаю, испробовать, жива она или нет? и положил я ее на порог да
топориком хвост ей и отсек: она этак "мяя", вся вздрогнула и перекрути-
лась раз десять, да и побежала.
"Хорошо, - думаю, - теперь ты сюда небось в другой раз на моих голу-
бят не пойдешь"; а чтобы ей еще страшнее было, так я наутро взял да и
хвост ее, который отсек, гвоздиком у себя над окном снаружи приколотил,
и очень этим был доволен. Но только так через час или не более как через
два, смотрю, вбегает графинина горничная, которая отроду у нас на конюш-
не никогда не была, и держит над собой в руке зонтик, а сама кричит:
- Ага, ага! вот это кто? вот это кто!
Я говорю:
- Что такое?
- Это ты, - говорит, - Зозиньку изувечил? Признавайся: это ведь у те-
бя ее хвостик над окном приколочен?
Я говорю:
- Ну так что же такое за важность, что хвостик приколочен?
- А как же ты, - говорит, - это смел?
- А она, мол, как смела моих голубят есть?
- Ну, важное дело твои голубята!
- Да и кошка, мол, тоже небольшая барыня.
Я уже, знаете, на возрасте-то поругиваться стал.
- Что, - говорю, - за штука такая кошка.
А та стрекоза:
- Как ты эдак смеешь говорить: ты разве не знаешь, что это моя кошка
и ее сама графиня ласкала, - да с этим ручкою хвать меня по щеке, а я,
как сам тоже с детства был скор на руку, долго не думая, схватил от две-
рей грязную метлу, да ее метлою по талии...
Боже мой, что тут поднялось! Повели меня в контору к немцу-управителю
судить, и он рассудил, чтобы меня как можно жесточе выпороть и потом с
конюшни долой и в аглицкий сад для дорожки молотком камешки бить...
Отодрали меня ужасно жестоко, даже подняться я не мог, и к отцу на рого-
же снесли, но это бы мне ничего, а вот последнее осуждение, чтобы стоять
на кол
нул его вон за окно. Ну ничего; другой в гнезде остался, а этого дохлого
откуда ни возьмись белая кошка какая-то мимо бежала и подхватила и пом-
чала. И я ее, эту кошку, еще хорошо заметил, что она вся белая, а на ло-
бочке, как шапочка, черное пятнышко. Ну да думаю себе, прах с ней -
пусть она мертвого ест. Но только ночью я сплю и вдруг слышу, на полочке
над моей кроватью голубь с кем-то сердито бьется. Я вскочил и гляжу, а
ночь лунная, и мне видно, что это опять та же кошечка белая уже другого,
живого моего голубенка тащит.
"Ну, - думаю, - нет, зачем же, мол, это так делать?" - да вдогонку за
нею и швырнул сапогом, но только не попал, - так она моего голубенка
унесла и, верно, где-нибудь съела. Осиротели мои голубки, но недолго
поскучали и начали опять целоваться, и опять у них парка детей готовы, а
та проклятая кошка опять как тут... Лихо ее знает, как это она все это
наблюдала, но только гляжу я, один раз она среди белого дня опять голу-
бенка волочит, да так ловко, что мне и швырнуть-то за ней нечем было. Но
зато же я решился ее пробрать и настроил в окне такой силок, что чуть
она ночью морду показала, тут ее сейчас и прихлопнуло, и она сидит и жа-
лится, мяучит. Я ее сейчас из силка вынул, воткнул ее мордою и передними
лапами в голенище, в сапог, чтобы она не царапалась, а задние лапки
вместе с хвостом забрал в левую руку, в рукавицу, а в правую кнут со
стены снял, да и пошел ее на своей кровати учить. Кнутов, я думаю, сотни
полторы я ей закатил и то изо всей силы, до того, что она даже и биться
перестала. Тогда я ее из сапога вынул и думаю: издохла или не издохла?
Сем, думаю, испробовать, жива она или нет? и положил я ее на порог да
топориком хвост ей и отсек: она этак "мяя", вся вздрогнула и перекрути-
лась раз десять, да и побежала.
"Хорошо, - думаю, - теперь ты сюда небось в другой раз на моих голу-
бят не пойдешь"; а чтобы ей еще страшнее было, так я наутро взял да и
хвост ее, который отсек, гвоздиком у себя над окном снаружи приколотил,
и очень этим был доволен. Но только так через час или не более как через
два, смотрю, вбегает графинина горничная, которая отроду у нас на конюш-
не никогда не была, и держит над собой в руке зонтик, а сама кричит:
- Ага, ага! вот это кто? вот это кто!
Я говорю:
- Что такое?
- Это ты, - говорит, - Зозиньку изувечил? Признавайся: это ведь у те-
бя ее хвостик над окном приколочен?
Я говорю:
- Ну так что же такое за важность, что хвостик приколочен?
- А как же ты, - говорит, - это смел?
- А она, мол, как смела моих голубят есть?
- Ну, важное дело твои голубята!
- Да и кошка, мол, тоже небольшая барыня.
Я уже, знаете, на возрасте-то поругиваться стал.
- Что, - говорю, - за штука такая кошка.
А та стрекоза:
- Как ты эдак смеешь говорить: ты разве не знаешь, что это моя кошка
и ее сама графиня ласкала, - да с этим ручкою хвать меня по щеке, а я,
как сам тоже с детства был скор на руку, долго не думая, схватил от две-
рей грязную метлу, да ее метлою по талии...
Боже мой, что тут поднялось! Повели меня в контору к немцу-управителю
судить, и он рассудил, чтобы меня как можно жесточе выпороть и потом с
конюшни долой и в аглицкий сад для дорожки молотком камешки бить...
Отодрали меня ужасно жестоко, даже подняться я не мог, и к отцу на рого-
же снесли, но это бы мне ничего, а вот последнее осуждение, чтобы стоять
на кол