енях да камешки бить... это уже домучило меня до того, что я ду-
мал-думал, как себе помочь, и решился с своею жизнью покончить. Припас я
себе крепкую сахарную веревочку, у лакейчонка ее выпросил, и пошел вече-
ром выкупался, а оттудова в осиновый лесок за огуменником, стал на коле-
ны, помолился за вся християны, привязал ту веревочку за сук, затравил
петлю и всунул в нее голову. Осталося скакнуть, да и вся б недолга бы-
ла... Я бы все это от своего характера пресвободно и исполнил, но только
что размахнулся да соскочил с сука и повис, как, гляжу, уже я на земле
лежу, а передо мною стоит цыган с ножом и смеется - белые-пребелые зубы,
да так ночью середь черной морды и сверкают.
- Что это, - говорит, - ты, батрак, делаешь?
- А тебе, мол, что до меня за надобность?
- Или, - пристает, - тебе жить худо?
- Видно, - говорю, - не сахарно.
- Так чем своей рукой вешаться, пойдем, - говорит, - лучше с нами
жить, авось иначе повиснешь.
- А вы кто такие и чем живете? Вы ведь небось воры?
- Воры, - говорит, - мы и воры и мошенники.
- Да; вот видишь, - говорю, - а при случае, мол, вы, пожалуй, небось
и людей режете?
- Случается, - говорит, - и это действуем.
Я подумал-подумал, что тут делать: дома завтра и послезавтра опять
все то же самое, стой на дорожке на коленях, да тюп да тюп молоточком
камешки бей, а у меня от этого рукомесла уже на коленках наросты пошли и
в ушах одно слышание было, как надо мною все насмехаются, что осудил ме-
ня вражий немец, за кошкин хвост целую гору камня перемусорить. Смеются
все: "А еще, - говорят, - спаситель называешься: господам жизнь спас".
Просто терпения моего не стало, и, взгадав все это, что если не уда-
виться, то опять к тому же надо вернуться, махнул я рукою, заплакал и
пошел в разбойники.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Тут этот хитрый цыган не дал мне опомниться и говорит:
- Чтоб я, - говорит, - тебе поверил, что ты назад не уйдешь, ты дол-
жен мне сейчас из барской конюшни пару коней вывести, да бери коней та-
ких, самых наилучших, чтобы мы на них до утра далеко могли ускакать.
Я закручинился: страсть как мне не хотелось воровать; однако, видно,
назвавшись груздем, полезешь и в кузов; и я, знавши в конюшне все ходы и
выходы, без труда вывел за гумно пару лихих коней, кои совсем устали не
ведали, а цыган еще до того сейчас достал из кармана на шнурочке волчьи
зубы и повесил их и одному и другому коню на шеи, и мы с цыганом сели на
них и поехали. Лошади, чуя на себе волчью кость, так неслись, что и ска-
зать нельзя, и мы на них к утру стали за сто верст под городом Караче-
вом. Тут мы этих коней враз продали какому-то дворнику, взяли деньги и
пришли к одной речке и стали делиться. За коней мы взяли триста рублей,
разумеется по-тогдашнему, на ассигнацию*, а цыган мне дает всего один
серебряный целковый и говорит:
- Вот тебе твоя доля.
Мне это обидно показалось.
- Как, - говорю, - я же тех лошадей крал и за то больше тебя постра-
дать мог, а за что же моя доля такая маленькая?
- Потому, - отвечает, - что такая выросла.
- Это, - говорю, - глупости: почему же ты себе много берешь?
- А опять, - говорит, - потому, что я мастер, а ты еще ученик.
- Что, - говорю, - ученик, - ты это все врешь! - да и пошло у нас с
ним слово за слово, и оба мы поругались. А наконец я говорю:
- Я с тобою не хочу дальше идти, потому что ты подлец.
А о
мал-думал, как себе помочь, и решился с своею жизнью покончить. Припас я
себе крепкую сахарную веревочку, у лакейчонка ее выпросил, и пошел вече-
ром выкупался, а оттудова в осиновый лесок за огуменником, стал на коле-
ны, помолился за вся християны, привязал ту веревочку за сук, затравил
петлю и всунул в нее голову. Осталося скакнуть, да и вся б недолга бы-
ла... Я бы все это от своего характера пресвободно и исполнил, но только
что размахнулся да соскочил с сука и повис, как, гляжу, уже я на земле
лежу, а передо мною стоит цыган с ножом и смеется - белые-пребелые зубы,
да так ночью середь черной морды и сверкают.
- Что это, - говорит, - ты, батрак, делаешь?
- А тебе, мол, что до меня за надобность?
- Или, - пристает, - тебе жить худо?
- Видно, - говорю, - не сахарно.
- Так чем своей рукой вешаться, пойдем, - говорит, - лучше с нами
жить, авось иначе повиснешь.
- А вы кто такие и чем живете? Вы ведь небось воры?
- Воры, - говорит, - мы и воры и мошенники.
- Да; вот видишь, - говорю, - а при случае, мол, вы, пожалуй, небось
и людей режете?
- Случается, - говорит, - и это действуем.
Я подумал-подумал, что тут делать: дома завтра и послезавтра опять
все то же самое, стой на дорожке на коленях, да тюп да тюп молоточком
камешки бей, а у меня от этого рукомесла уже на коленках наросты пошли и
в ушах одно слышание было, как надо мною все насмехаются, что осудил ме-
ня вражий немец, за кошкин хвост целую гору камня перемусорить. Смеются
все: "А еще, - говорят, - спаситель называешься: господам жизнь спас".
Просто терпения моего не стало, и, взгадав все это, что если не уда-
виться, то опять к тому же надо вернуться, махнул я рукою, заплакал и
пошел в разбойники.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Тут этот хитрый цыган не дал мне опомниться и говорит:
- Чтоб я, - говорит, - тебе поверил, что ты назад не уйдешь, ты дол-
жен мне сейчас из барской конюшни пару коней вывести, да бери коней та-
ких, самых наилучших, чтобы мы на них до утра далеко могли ускакать.
Я закручинился: страсть как мне не хотелось воровать; однако, видно,
назвавшись груздем, полезешь и в кузов; и я, знавши в конюшне все ходы и
выходы, без труда вывел за гумно пару лихих коней, кои совсем устали не
ведали, а цыган еще до того сейчас достал из кармана на шнурочке волчьи
зубы и повесил их и одному и другому коню на шеи, и мы с цыганом сели на
них и поехали. Лошади, чуя на себе волчью кость, так неслись, что и ска-
зать нельзя, и мы на них к утру стали за сто верст под городом Караче-
вом. Тут мы этих коней враз продали какому-то дворнику, взяли деньги и
пришли к одной речке и стали делиться. За коней мы взяли триста рублей,
разумеется по-тогдашнему, на ассигнацию*, а цыган мне дает всего один
серебряный целковый и говорит:
- Вот тебе твоя доля.
Мне это обидно показалось.
- Как, - говорю, - я же тех лошадей крал и за то больше тебя постра-
дать мог, а за что же моя доля такая маленькая?
- Потому, - отвечает, - что такая выросла.
- Это, - говорю, - глупости: почему же ты себе много берешь?
- А опять, - говорит, - потому, что я мастер, а ты еще ученик.
- Что, - говорю, - ученик, - ты это все врешь! - да и пошло у нас с
ним слово за слово, и оба мы поругались. А наконец я говорю:
- Я с тобою не хочу дальше идти, потому что ты подлец.
А о