нас лошади понесли и я на конец
дышла бросился и повис над ямищей; а что дальше было - не знаю.
А мужик и улыбается:
- Да и где же, - говорит, - тебе это знать. Туда, в пропасть, и ко-
ни-то твои передовые заживо не долетели - расшиблись, а тебя это словно
какая невидимая сила спасла: как на глиняну глыбу сорвался, упал, так на
ней вниз как на салазках и скатился. Думали, мертвый совсем, а глядим -
ты дышишь, только воздухом дух сморило. Ну, а теперь, - говорит, - если
можешь, вставай, поспешай скорее к угоднику: граф деньги оставил, чтобы
тебя, если умрешь, схоронить, а если жив будешь, к нему в Воронеж при-
везть.
Я и поехал, по только всю дорогу ничего не говорил, а слушал, как
этот мужик, который меня вез, все на гармонии "барыню" играл.
Как мы приехали в Воронеж, граф призвал меня в комнаты и говорит гра-
финюшке:
- Вот, - говорит, - мы, графинюшка, этому мальчишке спасением своей
жизни обязаны.
Графиня только головою закачала, а граф говорит:
- Проси у меня, Голован, что хочешь, - я все тебе сделаю.
Я говорю:
- Я не знаю, чего просить!
А он говорит:
- Ну, чего тебе хочется?
А я думал-думал да говорю:
- Гармонию.
Граф засмеялся и говорит:
- Ну, ты взаправду дурак, а впрочем, это само собою, я сам, когда
придет время, про тебя вспомню, а гармонию, - говорит, - ему сейчас же
купить.
Лакей сходил в лавки и приносит мне на конюшню гармонию:
- На, - говорит, - играй.
Я было ее взял и стал играть, но только вижу, что ничего не умею, и
сейчас ее бросил, а потом ее у меня странницы на другой день из-под са-
рая и украли.
Мне надо было бы этим случаем графской милости пользоваться, да тогда
же, как монах советовал, в монастырь проситься; а я сам не знаю зачем,
себе гармонию выпросил, и тем первое самое призвание опроверг, и оттого
пошел от одной стражбы к другой, все более и более претерпевая, но нигде
не погиб, пока все мне монахом в видении предреченное в настоящем жи-
тейском исполнении оправдалось за мое недоверие.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Не успел я, по сем облагодетельствовании своих господ, вернуться с
ними домой на новых лошадях, коих мы в Воронеже опять шестерик собрали,
как прилучилося мне засесть у себя в конюшне на полочке хохлатых голубой
- голубя и голубочку. Голубь был глинистого пера, а голубочка беленькая
и такая красноногенькая, прехорошенькая!.. Очень они мне нравились: осо-
бенно, бывало, когда голубь ночью воркует, так это приятно слушать, а
днем они между лошадей летают и в ясли садятся, корм клюют и сами с со-
бою целуются... Утешно на все на это молодому ребенку смотреть.
И пошли у них после этого целования дети; одну пару вывели, и опять
эти растут, а они целовались-целовались, да и опять на яички сели и еще
вывели... Маленькие такие это голубяточки, точно в шерсти, а пера нет, и
желтые, как бывают ядрышки на траве, что зовут "кошачьи просвирки", а
носы притом хуже, как у черкесских князей, здоровенные... Стал я их,
этих голубяток, разглядывать и, чтобы их не помять, взял одного за носик
и смотрел, смотрел на него и засмотрелся, какой он нежный, а голубь его
у меня все отбивает. Я с ним и забавлялся - все его этим голубенком
дразню; да потом как стал пичужку назад с гнездо класть, а он уже и не
дышит. Этакая досада; я его и в горстях-то грел и дышал на него, все
оживить хотел; пет, пропал да и полно! Я рассер
дышла бросился и повис над ямищей; а что дальше было - не знаю.
А мужик и улыбается:
- Да и где же, - говорит, - тебе это знать. Туда, в пропасть, и ко-
ни-то твои передовые заживо не долетели - расшиблись, а тебя это словно
какая невидимая сила спасла: как на глиняну глыбу сорвался, упал, так на
ней вниз как на салазках и скатился. Думали, мертвый совсем, а глядим -
ты дышишь, только воздухом дух сморило. Ну, а теперь, - говорит, - если
можешь, вставай, поспешай скорее к угоднику: граф деньги оставил, чтобы
тебя, если умрешь, схоронить, а если жив будешь, к нему в Воронеж при-
везть.
Я и поехал, по только всю дорогу ничего не говорил, а слушал, как
этот мужик, который меня вез, все на гармонии "барыню" играл.
Как мы приехали в Воронеж, граф призвал меня в комнаты и говорит гра-
финюшке:
- Вот, - говорит, - мы, графинюшка, этому мальчишке спасением своей
жизни обязаны.
Графиня только головою закачала, а граф говорит:
- Проси у меня, Голован, что хочешь, - я все тебе сделаю.
Я говорю:
- Я не знаю, чего просить!
А он говорит:
- Ну, чего тебе хочется?
А я думал-думал да говорю:
- Гармонию.
Граф засмеялся и говорит:
- Ну, ты взаправду дурак, а впрочем, это само собою, я сам, когда
придет время, про тебя вспомню, а гармонию, - говорит, - ему сейчас же
купить.
Лакей сходил в лавки и приносит мне на конюшню гармонию:
- На, - говорит, - играй.
Я было ее взял и стал играть, но только вижу, что ничего не умею, и
сейчас ее бросил, а потом ее у меня странницы на другой день из-под са-
рая и украли.
Мне надо было бы этим случаем графской милости пользоваться, да тогда
же, как монах советовал, в монастырь проситься; а я сам не знаю зачем,
себе гармонию выпросил, и тем первое самое призвание опроверг, и оттого
пошел от одной стражбы к другой, все более и более претерпевая, но нигде
не погиб, пока все мне монахом в видении предреченное в настоящем жи-
тейском исполнении оправдалось за мое недоверие.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Не успел я, по сем облагодетельствовании своих господ, вернуться с
ними домой на новых лошадях, коих мы в Воронеже опять шестерик собрали,
как прилучилося мне засесть у себя в конюшне на полочке хохлатых голубой
- голубя и голубочку. Голубь был глинистого пера, а голубочка беленькая
и такая красноногенькая, прехорошенькая!.. Очень они мне нравились: осо-
бенно, бывало, когда голубь ночью воркует, так это приятно слушать, а
днем они между лошадей летают и в ясли садятся, корм клюют и сами с со-
бою целуются... Утешно на все на это молодому ребенку смотреть.
И пошли у них после этого целования дети; одну пару вывели, и опять
эти растут, а они целовались-целовались, да и опять на яички сели и еще
вывели... Маленькие такие это голубяточки, точно в шерсти, а пера нет, и
желтые, как бывают ядрышки на траве, что зовут "кошачьи просвирки", а
носы притом хуже, как у черкесских князей, здоровенные... Стал я их,
этих голубяток, разглядывать и, чтобы их не помять, взял одного за носик
и смотрел, смотрел на него и засмотрелся, какой он нежный, а голубь его
у меня все отбивает. Я с ним и забавлялся - все его этим голубенком
дразню; да потом как стал пичужку назад с гнездо класть, а он уже и не
дышит. Этакая досада; я его и в горстях-то грел и дышал на него, все
оживить хотел; пет, пропал да и полно! Я рассер