есь на кварти-
ре у одного у его товарища, но я живу под большим опасением, чтобы мой
муж не узнал, и мы скоро уедем, и я опять о дите страдать буду.
- Ну что же, мол, делать: если ты, презрев закон и религию, свой об-
ряд изменила, то должна и пострадать.
А она начнет плакать, и от одного дня раз от разу больше и жалостнее
стала плакать, и мне жалобами докучает, и вдруг ни с того ни с сего ста-
ла все мне деньги сулить. И наконец пришла последний раз прощаться и го-
ворит:
- Послушай, Иван (она уже имя мое знала), послушай, - говорит, - что
я тебе скажу: нынче, - говорит, - он сам сюда к нам придет.
Я спрашиваю:
- Кто это такой?
Она отвечает:
- Ремонтер.
Я говорю:
- Ну так что ж мне за причина?
А она повествует, что будто он сею ночью страсть как много денег в
карты выиграл и сказал, что хочет ей в удовольствие мне тысячу рублей
дать за то, чтобы я, то есть, ей ее дочку отдал.
- Ну, уж вот этого, - говорю, - никогда не будет.
- Отчего же, Иван? отчего же? - пристает. - Неужто тебе меня и ее не
жаль, что мы в разлуке?
- Ну, мол, жаль или не жаль, а только я себя не продавал ни за
большие деньги, ни за малые, и не продам, а потому все ремонтеровы тыся-
чи пусть при нем остаются, а твоя дочка при мне.
Она плакать, а я говорю:
- Ты лучше не плачь, потому что мне все равно.
Она говорит:
- Ты бессердечный, ты каменный.
А я отвечаю:
- Совсем, мол, я не каменный, а такой же как все, костяной да
жильный, а я человек должностной и верный: взялся хранить дитя, и берегу
его.
Она убеждает, что ведь, посуди, говорит, и самому же дитяти у меня
лучше будет!
- Опять-таки, - отвечаю, - это не мое дело.
- Неужто же, - вскрикивает она, - неужто же мне опять с дитем моим
должна расставаться?
- А что же, - говорю, - если ты, презрев закон и религию...
Но только не договорил я этого, что хотел сказать, как вижу, к нам по
степи легкий улан идет. Тогда полковые еще как должно ходили, с форсом,
в настоящей военной форме, не то что как нынешние, вроде писарей. Идет
этот улан-ремонтер, такой осанистый, руки в боки, а шинель широко нао-
пашку несет... силы в нем, может быть, и нисколько нет, а форсисто...
Гляжу на этого гостя и думаю: "Вот бы мне отлично с ним со скуки поиг-
рать". И решил, что чуть если он ко мне какое слово заговорит, я ему
непременно как ни можно хуже согрублю, и авось, мол, мы с ним здесь, бог
даст, в свое удовольствие подеремся, Это, восторгаюсь, будет чудесно, и
того, что мне в это время говорит и со слезами моя барынька лепечет, уже
не слушаю, а только играть хочу.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Только, решивши себе этакую потеху добыть, я думаю как бы мне лучше
этого офицера раздразнить, чтобы он на меня нападать стал? и взял я сел,
вынул из кармана гребень и зачал им себя будто в голове чесать; а офицер
подходит и прямо к той своей барыньке.
Она ему - та-та-та, та-та: все, значит, о том, что я ей дитя не даю.
А он ее по головке гладит и говорит:
- Ничего это, душенька, ничего: я против него сейчас средство найду.
Деньги, - говорит, - раскинем, у него глаза разбежатся; а если и это
средство не подействует, так мы просто отнимем у него ребенка, - и с
этим самым словом подходит ко мне и подает мне пучок ассигнаций, а сам
говорит:
- Вот, - говорит, - тут ровно тысяча рублей, - отдай нам дитя, а
деньги бери и ст
ре у одного у его товарища, но я живу под большим опасением, чтобы мой
муж не узнал, и мы скоро уедем, и я опять о дите страдать буду.
- Ну что же, мол, делать: если ты, презрев закон и религию, свой об-
ряд изменила, то должна и пострадать.
А она начнет плакать, и от одного дня раз от разу больше и жалостнее
стала плакать, и мне жалобами докучает, и вдруг ни с того ни с сего ста-
ла все мне деньги сулить. И наконец пришла последний раз прощаться и го-
ворит:
- Послушай, Иван (она уже имя мое знала), послушай, - говорит, - что
я тебе скажу: нынче, - говорит, - он сам сюда к нам придет.
Я спрашиваю:
- Кто это такой?
Она отвечает:
- Ремонтер.
Я говорю:
- Ну так что ж мне за причина?
А она повествует, что будто он сею ночью страсть как много денег в
карты выиграл и сказал, что хочет ей в удовольствие мне тысячу рублей
дать за то, чтобы я, то есть, ей ее дочку отдал.
- Ну, уж вот этого, - говорю, - никогда не будет.
- Отчего же, Иван? отчего же? - пристает. - Неужто тебе меня и ее не
жаль, что мы в разлуке?
- Ну, мол, жаль или не жаль, а только я себя не продавал ни за
большие деньги, ни за малые, и не продам, а потому все ремонтеровы тыся-
чи пусть при нем остаются, а твоя дочка при мне.
Она плакать, а я говорю:
- Ты лучше не плачь, потому что мне все равно.
Она говорит:
- Ты бессердечный, ты каменный.
А я отвечаю:
- Совсем, мол, я не каменный, а такой же как все, костяной да
жильный, а я человек должностной и верный: взялся хранить дитя, и берегу
его.
Она убеждает, что ведь, посуди, говорит, и самому же дитяти у меня
лучше будет!
- Опять-таки, - отвечаю, - это не мое дело.
- Неужто же, - вскрикивает она, - неужто же мне опять с дитем моим
должна расставаться?
- А что же, - говорю, - если ты, презрев закон и религию...
Но только не договорил я этого, что хотел сказать, как вижу, к нам по
степи легкий улан идет. Тогда полковые еще как должно ходили, с форсом,
в настоящей военной форме, не то что как нынешние, вроде писарей. Идет
этот улан-ремонтер, такой осанистый, руки в боки, а шинель широко нао-
пашку несет... силы в нем, может быть, и нисколько нет, а форсисто...
Гляжу на этого гостя и думаю: "Вот бы мне отлично с ним со скуки поиг-
рать". И решил, что чуть если он ко мне какое слово заговорит, я ему
непременно как ни можно хуже согрублю, и авось, мол, мы с ним здесь, бог
даст, в свое удовольствие подеремся, Это, восторгаюсь, будет чудесно, и
того, что мне в это время говорит и со слезами моя барынька лепечет, уже
не слушаю, а только играть хочу.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Только, решивши себе этакую потеху добыть, я думаю как бы мне лучше
этого офицера раздразнить, чтобы он на меня нападать стал? и взял я сел,
вынул из кармана гребень и зачал им себя будто в голове чесать; а офицер
подходит и прямо к той своей барыньке.
Она ему - та-та-та, та-та: все, значит, о том, что я ей дитя не даю.
А он ее по головке гладит и говорит:
- Ничего это, душенька, ничего: я против него сейчас средство найду.
Деньги, - говорит, - раскинем, у него глаза разбежатся; а если и это
средство не подействует, так мы просто отнимем у него ребенка, - и с
этим самым словом подходит ко мне и подает мне пучок ассигнаций, а сам
говорит:
- Вот, - говорит, - тут ровно тысяча рублей, - отдай нам дитя, а
деньги бери и ст