говори: из-за
них-то тут все истории и поднимаются, да и брать их неоткуда, а ты если
мое дитя нянчить не согласишься, так я сейчас казаков позову и велю тебя
связать да в полицию, а оттуда по пересылке отправят. Выбирай теперь,
что тебе лучше: опять у своего графа в саду на дорожке камни щелкать или
мое дитя воспитывать?
Я подумал: нет, уже назад не пойду, и согласился остаться в няньках.
В тот же день мы купили у жида белую козу с козленочком. Козленочка я
заколол, и мы его с моим барином в лапше съели, а козочку я подоил и ее
молочком начал дитя поить. Дитя было маленькое и такое поганое, жалкое:
все пищит. Барин мой, отец его, из полячков был чиновник и никогда,
прохвостик, дома не сидел, а все бегал по своим товарищам в карты иг-
рать, а я один с этой моей воспитомкой, с девчурочкой, и страшно я стал
к ней привыкать, потому что скука для меня была тут несносная, и я от
нечего делать все с ней упражнялся. То положу дитя в корытце да хоро-
шенько ее вымою, а если где на кожечке сыпка зацветет, я ее сейчас муч-
кой подсыплю; или головенку ей расчесываю, или на коленях качаю ее, ли-
бо, если дома очень соскучусь, суну ее за пазуху да пойду на лиман белье
полоскать, - и коза-то, и та к нам привыкла, бывало за нами тоже гулять
идет. Так я дожил до нового лета, и дитя мое подросло и стало дыбки сто-
ять, но замечаю я, что у нее что-то ножки колесом идут. Я было на это
барину показал, но он ничего на то не уважил и сказал только:
- Я, - говорит, - тут чем причинен? снеси ее лекарю, покажи: пусть
посмотрит.
Я понес, а лекарь говорит:
- Это аглицкая болезнь, надо ее в песок сажать.
Я так и начал исполнять: выбрал на бережку лимана такое местечко, где
песок есть, и как погожий теплый лень, я заберу и козу и девочку и туда
с ними удаляюсь. Разгребу руками теплый песочек и закопаю туда девочку
по пояс и дам ей палочек играть и камушков, а коза наша вокруг нас хо-
дит, травку щиплет, а я сижу, сижу, руками ноги обхвативши, и засну, и
сплю.
По целым дням таким манером мы втроем одни проводили, и это мне лучше
всего было от скуки, потому что скука, опять повторю, была ужасная, и
особенно мне тут весною, как я стал девочку в песок закапывать да над
лиманом спать, пошли разные бестолковые сны. Как усну, а лиман рокочет,
а со степи теплый ветер на меня несет, так точно с ним будто что-то плы-
вет на меня чародейное, и нападает страшное мечтание: вижу какие-то сте-
пи, коней, и все меня будто кто-то зовет и куда-то манит: слышу, даже
имя кричит: "Иван! Иван! иди, брат Иван!" Встрепенешься, инда вздрогнешь
и плюнешь: тьфу, пропасти на вас нет, чего вы меня вскликались! огля-
нешься кругом: тоска; коза уже отойдет далеко, бродит, травку щипет, да
дитя закопано в песке сидит, а больше ничего... Ух, как скучно! пустынь,
солнце да лиман, и опять заснешь, а оно, это течение с поветрием, опять
в душу лезет и кричит: "Иван! пойдем, брат Иван!" Даже выругаешься, ска-
жешь: "Да покажись же ты, лихо тебя возьми, кто ты такой, что меня так
зовешь?" И вот я так раз озлобился и сижу да гляжу вполсна за лиман, и
оттоль как облачко легкое поднялось и плывет, и прямо на меня, думаю:
тпру, куда ты, благое, еще вымочишь! Ан вдруг вижу: это надо мною стоит
тот монах с бабьим лицом, которого я давно, форейтором бывши, кнутом за-
сек. Я говорю: "Тпружи! пошел прочь!" А он этак ласково звенит: "Пойдем,
Иван, брат, пойдем! тебе еще много надо
них-то тут все истории и поднимаются, да и брать их неоткуда, а ты если
мое дитя нянчить не согласишься, так я сейчас казаков позову и велю тебя
связать да в полицию, а оттуда по пересылке отправят. Выбирай теперь,
что тебе лучше: опять у своего графа в саду на дорожке камни щелкать или
мое дитя воспитывать?
Я подумал: нет, уже назад не пойду, и согласился остаться в няньках.
В тот же день мы купили у жида белую козу с козленочком. Козленочка я
заколол, и мы его с моим барином в лапше съели, а козочку я подоил и ее
молочком начал дитя поить. Дитя было маленькое и такое поганое, жалкое:
все пищит. Барин мой, отец его, из полячков был чиновник и никогда,
прохвостик, дома не сидел, а все бегал по своим товарищам в карты иг-
рать, а я один с этой моей воспитомкой, с девчурочкой, и страшно я стал
к ней привыкать, потому что скука для меня была тут несносная, и я от
нечего делать все с ней упражнялся. То положу дитя в корытце да хоро-
шенько ее вымою, а если где на кожечке сыпка зацветет, я ее сейчас муч-
кой подсыплю; или головенку ей расчесываю, или на коленях качаю ее, ли-
бо, если дома очень соскучусь, суну ее за пазуху да пойду на лиман белье
полоскать, - и коза-то, и та к нам привыкла, бывало за нами тоже гулять
идет. Так я дожил до нового лета, и дитя мое подросло и стало дыбки сто-
ять, но замечаю я, что у нее что-то ножки колесом идут. Я было на это
барину показал, но он ничего на то не уважил и сказал только:
- Я, - говорит, - тут чем причинен? снеси ее лекарю, покажи: пусть
посмотрит.
Я понес, а лекарь говорит:
- Это аглицкая болезнь, надо ее в песок сажать.
Я так и начал исполнять: выбрал на бережку лимана такое местечко, где
песок есть, и как погожий теплый лень, я заберу и козу и девочку и туда
с ними удаляюсь. Разгребу руками теплый песочек и закопаю туда девочку
по пояс и дам ей палочек играть и камушков, а коза наша вокруг нас хо-
дит, травку щиплет, а я сижу, сижу, руками ноги обхвативши, и засну, и
сплю.
По целым дням таким манером мы втроем одни проводили, и это мне лучше
всего было от скуки, потому что скука, опять повторю, была ужасная, и
особенно мне тут весною, как я стал девочку в песок закапывать да над
лиманом спать, пошли разные бестолковые сны. Как усну, а лиман рокочет,
а со степи теплый ветер на меня несет, так точно с ним будто что-то плы-
вет на меня чародейное, и нападает страшное мечтание: вижу какие-то сте-
пи, коней, и все меня будто кто-то зовет и куда-то манит: слышу, даже
имя кричит: "Иван! Иван! иди, брат Иван!" Встрепенешься, инда вздрогнешь
и плюнешь: тьфу, пропасти на вас нет, чего вы меня вскликались! огля-
нешься кругом: тоска; коза уже отойдет далеко, бродит, травку щипет, да
дитя закопано в песке сидит, а больше ничего... Ух, как скучно! пустынь,
солнце да лиман, и опять заснешь, а оно, это течение с поветрием, опять
в душу лезет и кричит: "Иван! пойдем, брат Иван!" Даже выругаешься, ска-
жешь: "Да покажись же ты, лихо тебя возьми, кто ты такой, что меня так
зовешь?" И вот я так раз озлобился и сижу да гляжу вполсна за лиман, и
оттоль как облачко легкое поднялось и плывет, и прямо на меня, думаю:
тпру, куда ты, благое, еще вымочишь! Ан вдруг вижу: это надо мною стоит
тот монах с бабьим лицом, которого я давно, форейтором бывши, кнутом за-
сек. Я говорю: "Тпружи! пошел прочь!" А он этак ласково звенит: "Пойдем,
Иван, брат, пойдем! тебе еще много надо