ние за тебя и пойдешь в чернецы". "Чудесно, - отвечаю, - согласен и
ожидаю". Он и скрылся, а я проснулся и про все это позабыл и не чаю то-
го, что все эти погибели сейчас по ряду и начнутся. Но только через не-
которое время поехали мы с графом и с графинею в Воронеж, - к новоявлен-
ным мощам* маленькую графиньку косолапую на исцеление туда везли, - и
остановились в Елецком уезде, в селе Крутом* лошадей кормить, я и опять
под колодой уснул, и вижу - опять идет тот монашек, которого я решил, и
говорит:
"Слушай, Голованька, мне тебя жаль, просись скорей у господ в монас-
тырь - они тебя пустят".
Я отвечаю:
"Это с какой стати?"
А он говорит:
"Ну, гляди, сколько ты иначе зла претерпишь".
Думаю, ладно; надо тебе что-нибудь каркать, когда я тебя убил, и с
этим встал, запряг с отцом лошадей, и выезжаем, а гора здесь прекру-
тая-крутящая, и сбоку обрыв, в котором тогда невесть что народу погиба-
ло. Граф и говорит:
"Смотри, Голован, осторожнее".
А я на это ловок был, и хоть вожжи от дышловых, которым надо спус-
кать, в руках у кучера, но я много умел отцу помогать. У него дышловики
были сильные и опористые: могли так спускать, что просто хвостом на зем-
лю садились, но один из них, подлец, с астрономией был - как только его
сильно потянешь, он сейчас голову кверху дерет и прах его знает куда на
небо созерцает. Эти астрономы в корню - нет их хуже, а особенно в дышле
они самые опасные, за конем с такою повадкою форейтор завсегда смотри,
потому что астроном сам не зрит, как тычет ногами, и невесть куда попа-
дает. Все это я, разумеется, за своим астрономом знал и всегда помогал
отцу; своих подседельную и подручную, бывало, на левом локте поводами
держу и так их ставлю, что они хвостами дышловым в самую морду приходят-
ся, а дышло у них промежду крупов, а у самого у меня кнут всегда нагото-
ве, у астронома перед глазами, и чуть вижу, что он уже очень в небо по-
лез, я его по храпе, и он сейчас морду спустит, и отлично съедем. Так и
на этот раз: спускаем экипаж, и я верчусь, знаете, перед дышлом и кнутом
астронома остепеняю, как вдруг вижу, что уж он ни отцовых вожжей, ни мо-
его кнута не чует, весь рот в крови от удилов и глаза выворотил, а сам я
вдруг слышу, сзади что-то заскрипело, да хлоп, и весь экипаж сразу так и
посунулся... Тормоз лопнул! Я кричу отцу: "Держи! держи!" И он сам орет:
"Держи! держи!" А уж чего держать, когда весь шестерик как прокаженные
несутся и сами ничего не видят, а перед глазами у меня вдруг что-то
стрекнуло, и смотрю, отец с козел долой летит... вожжа оборвалась... А
впереди та страшная пропасть... Не знаю, жалко ли мне господ или себя
стало, но только я, видя неминуемую гибель, с подседельной бросился пря-
мо на дышло и на конце повис... Не знаю опять, сколько тогда во мне весу
было, но только на перевесе ведь это очень тяжело весит, и я дышловиков
так сдушил, что они захрипели и... гляжу, уже моих передовых нет, как
отрезало их, а я вишу над самою пропастью, а экипаж стоит и уперся в ко-
ренных, которых я дышлом подавил.
Тут только я опомнился и пришел в страх, и руки у меня оторвались, и
я полетел и ничего уже не помню. Очнулся я тоже не знаю через сколько
времени и вижу, что я в какой-то избе, и здоровый мужик говорит мне:
- Ну что, неужели ты, малый, жив?
Я отвечаю:
- Должно быть, жив.
- А помнишь ли, - говорит, - что с тобою было?
Я стал припоминать и вспомнил, как
ожидаю". Он и скрылся, а я проснулся и про все это позабыл и не чаю то-
го, что все эти погибели сейчас по ряду и начнутся. Но только через не-
которое время поехали мы с графом и с графинею в Воронеж, - к новоявлен-
ным мощам* маленькую графиньку косолапую на исцеление туда везли, - и
остановились в Елецком уезде, в селе Крутом* лошадей кормить, я и опять
под колодой уснул, и вижу - опять идет тот монашек, которого я решил, и
говорит:
"Слушай, Голованька, мне тебя жаль, просись скорей у господ в монас-
тырь - они тебя пустят".
Я отвечаю:
"Это с какой стати?"
А он говорит:
"Ну, гляди, сколько ты иначе зла претерпишь".
Думаю, ладно; надо тебе что-нибудь каркать, когда я тебя убил, и с
этим встал, запряг с отцом лошадей, и выезжаем, а гора здесь прекру-
тая-крутящая, и сбоку обрыв, в котором тогда невесть что народу погиба-
ло. Граф и говорит:
"Смотри, Голован, осторожнее".
А я на это ловок был, и хоть вожжи от дышловых, которым надо спус-
кать, в руках у кучера, но я много умел отцу помогать. У него дышловики
были сильные и опористые: могли так спускать, что просто хвостом на зем-
лю садились, но один из них, подлец, с астрономией был - как только его
сильно потянешь, он сейчас голову кверху дерет и прах его знает куда на
небо созерцает. Эти астрономы в корню - нет их хуже, а особенно в дышле
они самые опасные, за конем с такою повадкою форейтор завсегда смотри,
потому что астроном сам не зрит, как тычет ногами, и невесть куда попа-
дает. Все это я, разумеется, за своим астрономом знал и всегда помогал
отцу; своих подседельную и подручную, бывало, на левом локте поводами
держу и так их ставлю, что они хвостами дышловым в самую морду приходят-
ся, а дышло у них промежду крупов, а у самого у меня кнут всегда нагото-
ве, у астронома перед глазами, и чуть вижу, что он уже очень в небо по-
лез, я его по храпе, и он сейчас морду спустит, и отлично съедем. Так и
на этот раз: спускаем экипаж, и я верчусь, знаете, перед дышлом и кнутом
астронома остепеняю, как вдруг вижу, что уж он ни отцовых вожжей, ни мо-
его кнута не чует, весь рот в крови от удилов и глаза выворотил, а сам я
вдруг слышу, сзади что-то заскрипело, да хлоп, и весь экипаж сразу так и
посунулся... Тормоз лопнул! Я кричу отцу: "Держи! держи!" И он сам орет:
"Держи! держи!" А уж чего держать, когда весь шестерик как прокаженные
несутся и сами ничего не видят, а перед глазами у меня вдруг что-то
стрекнуло, и смотрю, отец с козел долой летит... вожжа оборвалась... А
впереди та страшная пропасть... Не знаю, жалко ли мне господ или себя
стало, но только я, видя неминуемую гибель, с подседельной бросился пря-
мо на дышло и на конце повис... Не знаю опять, сколько тогда во мне весу
было, но только на перевесе ведь это очень тяжело весит, и я дышловиков
так сдушил, что они захрипели и... гляжу, уже моих передовых нет, как
отрезало их, а я вишу над самою пропастью, а экипаж стоит и уперся в ко-
ренных, которых я дышлом подавил.
Тут только я опомнился и пришел в страх, и руки у меня оторвались, и
я полетел и ничего уже не помню. Очнулся я тоже не знаю через сколько
времени и вижу, что я в какой-то избе, и здоровый мужик говорит мне:
- Ну что, неужели ты, малый, жив?
Я отвечаю:
- Должно быть, жив.
- А помнишь ли, - говорит, - что с тобою было?
Я стал припоминать и вспомнил, как