еди себя малую точку... что-то ползет по дороге, как ежик. Я
обрадовался этому случаю и изо всей силы затянул
"дддд-и-и-и-т-т-т-ы-о-о", и с версту все это звучал, и до того разгорел-
ся, что как стали мы нагонять парный воз, на кого я кричал-то, я и стал
в стременах подниматься и вижу, что человек лежит на сене на возу, и как
его, верно, приятно на свежем поветрии солнышком пригрело, то он, ничего
не опасаяся, крепко-прекрепко спит, так сладко вверх спиною раскинулся и
даже руки врозь разложил, точно воз обнимает. Я вижу, что уже он не
свернет, взял в сторону, да, поравнявшись с ним, стоя на стременах,
впервые тогда заскрипел зубами да как полосну его во всю мочь вдоль спи-
ны кнутом. Его лошади как подхватят с возом под гору, а он сразу как
взметнется, старенький этакой, вот в таком, как я ноне, в послушничьем
колпачке, и лицо какое-то такое жалкое, как у старой бабы, да весь пере-
пуганный, и слезы текут, и ну виться на сене, словно пескарь на сковоро-
де, да вдруг не разобрал, верно, спросонья, где край, да кувырк с воза
под колесо и в пыли-то и пополз... в вожжи ногами замотался... Мне, и
отцу моему, да и самому графу сначала это смешно показалось, как он ку-
выркнулся, а тут вижу я, что лошади внизу, у моста, зацепили колесом за
надолбу и стали, а он не поднимается и не ворочается... Ближе подъехали,
я гляжу, он весь серый, в пыли, и на лице даже носа не значится, а
только трещина, и из нее кровь... Граф велели остановиться, сошли, пос-
мотрели и говорят: "Убит". Погрозились мне дома за это выпороть и велели
скорей в монастырь ехать. Оттуда людей послали на мост, а граф там с
игуменом переговорили, и по осени от нас туда в дары целый обоз пошел с
овсом, и с мукою, и с сушеными карасями, а меня отец кнутом в монастыре
за сараем по штанам продрал, но настояще пороть не стали, потому что
мне, по моей должности, сейчас опять верхом надо было садиться. Тем это
дело и кончилось, но в эту же самую ночь приходит ко мне в видении этот
монах, которого я засек, и опять, как баба, плачет. Я говорю:
"Чего тебе от меня надо? пошел прочь!"
А он отвечает:
"Ты, - говорит, - меня без покаяния жизни решил".
"Ну, мало чего нет, - отвечаю. - Что же мне теперь с тобой делать?
Ведь я это не нарочно. Да и чем, - говорю, - тебе теперь худо? Умер ты,
и все кончено".
"Кончено-то, - говорит, - это действительно так, и я тебе очень за
это благодарен, а теперь я пришел от твоей родной матери сказать тебе,
что знаешь ли ты, что ты у нее меленый сын?"
"Как же, - говорю, - слышал я про это, бабушка Федосья мне про это не
раз сказывала".
"А знаешь ли, - говорит, - ты еще и то, что ты сын обещанный?"
"Как это так?"
"А так, - говорит, - что ты богу обещан".
"Кто же меня ему обещал?"
"Мать твоя".
"Ну так пускай же, - говорю, - она сама придет мне про это скажет, а
то ты, может быть, это выдумал".
"Нет, я, - говорит, - не выдумывал, а ей прийти нельзя".
"Почему?"
"Так, - говорит, - потому, что у нас здесь не то, что у вас на земле:
здешние не все говорят и не все ходят, а кто чем одарен, тот то и дела-
ет. А если ты хочешь, - говорит, - так я тебе дам знамение в удостовере-
ние". "Хочу, - отвечают - только какое же знамение?" "А вот, - говорит,
- тебе знамение, что будешь ты много раз погибать и ни разу не погиб-
нешь, пока придет твоя настоящая погибель, и ты тогда вспомнишь материно
обеща
обрадовался этому случаю и изо всей силы затянул
"дддд-и-и-и-т-т-т-ы-о-о", и с версту все это звучал, и до того разгорел-
ся, что как стали мы нагонять парный воз, на кого я кричал-то, я и стал
в стременах подниматься и вижу, что человек лежит на сене на возу, и как
его, верно, приятно на свежем поветрии солнышком пригрело, то он, ничего
не опасаяся, крепко-прекрепко спит, так сладко вверх спиною раскинулся и
даже руки врозь разложил, точно воз обнимает. Я вижу, что уже он не
свернет, взял в сторону, да, поравнявшись с ним, стоя на стременах,
впервые тогда заскрипел зубами да как полосну его во всю мочь вдоль спи-
ны кнутом. Его лошади как подхватят с возом под гору, а он сразу как
взметнется, старенький этакой, вот в таком, как я ноне, в послушничьем
колпачке, и лицо какое-то такое жалкое, как у старой бабы, да весь пере-
пуганный, и слезы текут, и ну виться на сене, словно пескарь на сковоро-
де, да вдруг не разобрал, верно, спросонья, где край, да кувырк с воза
под колесо и в пыли-то и пополз... в вожжи ногами замотался... Мне, и
отцу моему, да и самому графу сначала это смешно показалось, как он ку-
выркнулся, а тут вижу я, что лошади внизу, у моста, зацепили колесом за
надолбу и стали, а он не поднимается и не ворочается... Ближе подъехали,
я гляжу, он весь серый, в пыли, и на лице даже носа не значится, а
только трещина, и из нее кровь... Граф велели остановиться, сошли, пос-
мотрели и говорят: "Убит". Погрозились мне дома за это выпороть и велели
скорей в монастырь ехать. Оттуда людей послали на мост, а граф там с
игуменом переговорили, и по осени от нас туда в дары целый обоз пошел с
овсом, и с мукою, и с сушеными карасями, а меня отец кнутом в монастыре
за сараем по штанам продрал, но настояще пороть не стали, потому что
мне, по моей должности, сейчас опять верхом надо было садиться. Тем это
дело и кончилось, но в эту же самую ночь приходит ко мне в видении этот
монах, которого я засек, и опять, как баба, плачет. Я говорю:
"Чего тебе от меня надо? пошел прочь!"
А он отвечает:
"Ты, - говорит, - меня без покаяния жизни решил".
"Ну, мало чего нет, - отвечаю. - Что же мне теперь с тобой делать?
Ведь я это не нарочно. Да и чем, - говорю, - тебе теперь худо? Умер ты,
и все кончено".
"Кончено-то, - говорит, - это действительно так, и я тебе очень за
это благодарен, а теперь я пришел от твоей родной матери сказать тебе,
что знаешь ли ты, что ты у нее меленый сын?"
"Как же, - говорю, - слышал я про это, бабушка Федосья мне про это не
раз сказывала".
"А знаешь ли, - говорит, - ты еще и то, что ты сын обещанный?"
"Как это так?"
"А так, - говорит, - что ты богу обещан".
"Кто же меня ему обещал?"
"Мать твоя".
"Ну так пускай же, - говорю, - она сама придет мне про это скажет, а
то ты, может быть, это выдумал".
"Нет, я, - говорит, - не выдумывал, а ей прийти нельзя".
"Почему?"
"Так, - говорит, - потому, что у нас здесь не то, что у вас на земле:
здешние не все говорят и не все ходят, а кто чем одарен, тот то и дела-
ет. А если ты хочешь, - говорит, - так я тебе дам знамение в удостовере-
ние". "Хочу, - отвечают - только какое же знамение?" "А вот, - говорит,
- тебе знамение, что будешь ты много раз погибать и ни разу не погиб-
нешь, пока придет твоя настоящая погибель, и ты тогда вспомнишь материно
обеща