он, кажется, сердечный, и улетел, да крылышек у него нет... И овса или
воды из корыта ни за что попервоначалу ни пить, ни есть не станет, и так
все сохнет, сохнет, пока изведется совсем и околеет. Иногда этой траты
бывает более как на половину того, что купим, а особенно из киргизских.
Ужасно они степную волю любят. Ну зато которые оборкаются и останутся
жить, из тех тоже немалое число, учивши, покалечить придется, потому что
на их дикость одно средство - строгость, но зато уже которые все это
воспитание и науку вынесут, так из этих такая отборность выходит, что
никогда с ними никакой заводской лошади не сравниться по ездовой добро-
детели.
Родитель мой, Северьян Иваныч, правил киргизским шестериком, а когда
я подрос, так меня к нему в этот же шестерик форейтором посадили. Лошади
были жестокие, не то что нынешние какие-нибудь кавалерийские, что для
офицеров берут. Мы этих офицерских кофишенками* звали, потому что на них
нет никакого удовольствия ехать, так как на них офицеры даже могут си-
деть, а те были просто зверь, аспид и василиск, все вместе: морды эти
одни чего стоили, или оскал, либо ножищи, или гривье... ну то есть,
просто сказать, ужасть! Устали они никогда не знали; не только что во-
семьдесят, а даже и сто и сто пятнадцать верст из деревни до Орла или
назад домой таким же манером, это им, бывало, без отдыха нипочем сде-
лать. Как разнесутся, так только гляди, чтобы мимо не пролетели. А мне в
ту пору, как я на форейторскую подседельную сел, было еще всего одиннад-
цать лет, и голос у меня был настоящий такой, как по тогдашнему приличию
для дворянских форейторов требовалось: самый пронзительный, звонкий и до
того продолжительный, что я мог это "дддиди-и-и-ттт-ы-о-о" завести и
полчаса этак звенеть; но в теле своем силами я еще не могуч был, так что
дальние пути не мог свободно верхом переносить, и меня еще приседлывали
к лошади, то есть к седлу и к подпругам, ко всему ремнями умотают и сде-
лают так, что упасть нельзя. Расколотит насмерть, и даже не один раз
сомлеешь и чувства потеряешь, а все в своей позиции верхом едешь, и
опять, наскучив мотаться, в себя придешь. Должность нелегкая; за дорогу,
бывало, несколько раз такие перемены происходят, то слабеешь, то испра-
вишься, а дома от седла совсем уже как неживого отрешат, положат и ста-
нут давать хрен нюхать; ну а потом привык, и все это нипочем сделалось;
еще, бывало, едешь, да все норовишь какого-нибудь встречного мужика кну-
том по рубахе вытянуть. Это форейторское озорство уже известно. Вот этак
мы раз и едем с графом в гости. Погода летняя, прекрасная, и граф сидят
с собакою в открытой коляске, батюшка четверней правит, а я впереди за-
дуваю, а дорога тут с большака свертывает, и идет особый поворот верст
на пятнадцать к монастырю, который называется П... пустынь*. Дорожку эту
монахи справили, чтобы заманчивее к ним ездить было: преестественно, там
на казенной дороге нечисть и ракиты, одни корявые прутья торчат; а у мо-
нахов к пустыне дорожка в чистоте, разметена вся, и подчищена, и по кра-
ям саженными березами обросла, и от тех берез такая зелень и дух, а
вдаль полевой вид обширный... Словом сказать - столь хорошо, что вот так
бы при всем этом и вскрикнул, а кричать, разумеется, без пути нельзя,
так я держусь, скачу; но только вдруг на третьей или четвертой версте,
не доезжая монастыря, стало этак клонить под взволочек, и вдруг я зави-
дел тут впер