ому что "бывшая княгиня" построила "для всей
местности" прекрасную больницу и обеспечила ее "на вечные времена"
достаточным содержанием; и второе: слезы кондитера, рыдавшего и воздымавшего
руки к "рабыням господним", были отерты: в Поелове было написано завещание,
дававшее после смерти Д* "всем волю".
Это было величайшее событие во всей губернии, которая такого примера
даже немножко испугалась.
А кроме того, в день отъезда от нас тети и Гильдегарды, "бывшая" Д*
сама приехала к нам, чтобы еще раз видеть обеих этих женщин.
Я ее помню, эту "Титанию", - какая она была "нетленная и жалкая": вся в
лиловом бархатном капоте на мягчайшем мехе шеншела, - дробненькая,
миниатюрная, с крошечными руками, но припухлая, и на всех смотрела с
каким-то страхом и недоверием. Ее лицо имело выражение совы, которую вдруг
осветило солнце: ей было и неприятно и больно, и в то же время она
чувствовала, что не может теперь сморгнуть в сторону.
Мне показалось, что вот это и есть он сам - воплощенный голод ума,
сердца, чувств и всех понятий.
Тете некогда было с нею теперь заниматься, потому что, узнав об их
отъезде, пришло множество больных, и все ожидали у балкона, на котором тетя
и Гильдегарда их осматривали, обмывали и, где было необходимо, - делали
проколы и надрезы.
"Бывшую" Д* посадили в кресло на этом же балконе, Она сама не хотела
отсюда удалиться и смотрела с величайшим вниманием на все, что делала тетя,
и, наконец, даже сама захотела принять хоть какое-нибудь непосредственное
участие и сказать человеку хоть теплое слово.
К этому и представился повод в том случае, который особенно поразил
внимание ее голодного ума.
В числе женщин, пришедших с больными детьми стояла баба неопределенных
лет, худая, с почерневшей кожей; она была беременна и имела при себе трех
детей, из которых двое тянулись за материну юбку, а третье беспомощно пищало
у ее изможденной груди.
У всех детей лица были в красных отметках наружной болезни, которую в
крестьянстве называют "огник",
Это поразило даму, и она устремила на бабу пристальный взор и, не умея
соразмерять голоса, сказала ей строго:
- Это зачем столько?!
- Что, матушка?
- Зачем столько... детей?
- Да ведь как же мне быть-то? замужем я... сударынька!
- Ну и что же такое!.. И я замужем... Детей нет.
- Ваше дело иное, сударынька...
- Отчего дело иное? Пустяки!
- Как пустяки, болезная: вы живете в таких-то широких хоромах... Накось
какое место... займаете... простор вам... разойдетесь и не сустретитесь; а у
нас избы тесные, все мы вместях да вместях...
- Ну и не надо!
- Да и не надо, а приключается.
Тут сразу и баба и дама остановились, и тетя расхохоталась, а
Гильдегарда сконфузилась. Тогда и "бывшая" Д* что-то поняла и, осмотрев бабу
в лорнет, проговорила:
- Saves-vous: elle est maigre, mais... {Знаете: она тощая, но...
(франц.).} Дама вдруг вздрогнула, несколько раз перекрестилась и прошептала:
- Retire-toi, Satan! {Отойди, сатана! (франц.).}
XXV
Прощаясь с тетей, дама еще выкинула претрогательную штуку, которая была
бы в состоянии очень сконфузить тетю, если бы та не была находчива.
Когда тетя простилась и с этою дамою и со всеми нами, и перецеловала
всех окружавших ее дворовых женщин и горничных девушек, и уже занесла ногу
на спускную с
местности" прекрасную больницу и обеспечила ее "на вечные времена"
достаточным содержанием; и второе: слезы кондитера, рыдавшего и воздымавшего
руки к "рабыням господним", были отерты: в Поелове было написано завещание,
дававшее после смерти Д* "всем волю".
Это было величайшее событие во всей губернии, которая такого примера
даже немножко испугалась.
А кроме того, в день отъезда от нас тети и Гильдегарды, "бывшая" Д*
сама приехала к нам, чтобы еще раз видеть обеих этих женщин.
Я ее помню, эту "Титанию", - какая она была "нетленная и жалкая": вся в
лиловом бархатном капоте на мягчайшем мехе шеншела, - дробненькая,
миниатюрная, с крошечными руками, но припухлая, и на всех смотрела с
каким-то страхом и недоверием. Ее лицо имело выражение совы, которую вдруг
осветило солнце: ей было и неприятно и больно, и в то же время она
чувствовала, что не может теперь сморгнуть в сторону.
Мне показалось, что вот это и есть он сам - воплощенный голод ума,
сердца, чувств и всех понятий.
Тете некогда было с нею теперь заниматься, потому что, узнав об их
отъезде, пришло множество больных, и все ожидали у балкона, на котором тетя
и Гильдегарда их осматривали, обмывали и, где было необходимо, - делали
проколы и надрезы.
"Бывшую" Д* посадили в кресло на этом же балконе, Она сама не хотела
отсюда удалиться и смотрела с величайшим вниманием на все, что делала тетя,
и, наконец, даже сама захотела принять хоть какое-нибудь непосредственное
участие и сказать человеку хоть теплое слово.
К этому и представился повод в том случае, который особенно поразил
внимание ее голодного ума.
В числе женщин, пришедших с больными детьми стояла баба неопределенных
лет, худая, с почерневшей кожей; она была беременна и имела при себе трех
детей, из которых двое тянулись за материну юбку, а третье беспомощно пищало
у ее изможденной груди.
У всех детей лица были в красных отметках наружной болезни, которую в
крестьянстве называют "огник",
Это поразило даму, и она устремила на бабу пристальный взор и, не умея
соразмерять голоса, сказала ей строго:
- Это зачем столько?!
- Что, матушка?
- Зачем столько... детей?
- Да ведь как же мне быть-то? замужем я... сударынька!
- Ну и что же такое!.. И я замужем... Детей нет.
- Ваше дело иное, сударынька...
- Отчего дело иное? Пустяки!
- Как пустяки, болезная: вы живете в таких-то широких хоромах... Накось
какое место... займаете... простор вам... разойдетесь и не сустретитесь; а у
нас избы тесные, все мы вместях да вместях...
- Ну и не надо!
- Да и не надо, а приключается.
Тут сразу и баба и дама остановились, и тетя расхохоталась, а
Гильдегарда сконфузилась. Тогда и "бывшая" Д* что-то поняла и, осмотрев бабу
в лорнет, проговорила:
- Saves-vous: elle est maigre, mais... {Знаете: она тощая, но...
(франц.).} Дама вдруг вздрогнула, несколько раз перекрестилась и прошептала:
- Retire-toi, Satan! {Отойди, сатана! (франц.).}
XXV
Прощаясь с тетей, дама еще выкинула претрогательную штуку, которая была
бы в состоянии очень сконфузить тетю, если бы та не была находчива.
Когда тетя простилась и с этою дамою и со всеми нами, и перецеловала
всех окружавших ее дворовых женщин и горничных девушек, и уже занесла ногу
на спускную с