Но это неправда!.. Я не француз
из города Бордо... я не поеду в Африку львов стрелять, а сейчас прямо к
губернатору.
Отец стал его уговаривать и увел к себе в кабинет, потому что в это
время возвратилась тетя и отец не хотел ей показывать Алымова, положение
которого было и крайне смешно и жалостно.
Впрочем, на этот раз отец мой имел удачу: он успокоил майора и уговорил
его побывать у губернатора, но не сильно жаловаться и лучше простить
мужиков, не разыскивая, кто из них "полопал" припоганенную рожь.
Губернатор дал ему тот же самый совет, которому Алымов и внял, и
смилостивился над мужиками, - он "простил их". А за то его бог простил, и
пропажа его "возвратилася другим оборотом": дивный урожай, следовавший за
голодным сороковым годом, обсеменил его поля самосевом, и Алымов "сжал, где
не сеял"
XXIV
Свидание же тети Полли с бывшей княгиней Д*, вероятно, имело что-то
неудобопередаваемое. Тетя вернулась домой в сумерки, когда все мы, дети,
сидели вокруг Гильдегарды Васильевны в отведенной для них комнате.
Англичанка показывала сестре моей, как надо делать "куадратный шнурок" на
рогульке, и в то же время рассказывала всем нам по-французски "о несчастном
Иуде из Кериота". Мы в первый раз слышали, что это был человек, который имел
разнообразные свойства: он любил свою родину, любил отеческий обряд и
испытывал страх, что все это может погибнуть при перемене понятий, и он
сделал ужасное дело, "предав кровь неповинную".
В это время в комнату вошла тетя Полли и, сказав всем нам общее
приветное слово, опустилась на стоявшее в углу кресло.
- Что же вы замолкли? - сказала она, - продолжайте говорить, о чем вы
говорили.
Гильдегарда Васильевна мельком взглянула на нее, и продолжала об Иуде,
и закончила, что если бы он был без чувств, то он бы не убил себя, а жил бы,
как живут многие, погубивши другого.
Тетя прошептала:
- Правда.
Англичанка спустила паузу и сказала:
- Ты довольна собой или нет?
Тетя Полли хрустнула пальцами руки и отвечала:
- Не знаю, но... она так трогательна, она переносит на меня такие
чувства, что мне хочется плакать.
В голосе у нее в самом деле звучали слезы. Англичанка опять дала паузу
и потом тихо сказала:
- Титания...
Но тетя перебила скороговоркою:
- Ах, конечно, конечно!.. Титания, дорассветная Титания, которая еще не
видит, что она впотьмах целовала... осла!..
- Я этого не сказала, - заметила, смутясь, Гильдегарда.
- Ничего, мой друг! Ничего! я знаю, что ты не хочешь, чтобы я
"предавалась воспоминаниям", ну и карай меня!
Тетя ласково кинула на плечи англичанке свои руки и сказала:
- Ты Петр, и это значит: "камень"; и ты блаженна, - но прости нас
грешных!
И она, кажется, хотела спуститься и стать на колени, только Гильдегарда
успела схватить ее под плечи и воскликнула:
- Полли! Полли! Неужели я тебя оскорбила?!
- Нет, - отвечала тетя, - мне просто... хочется плакать.
Они обнялись, и тетя два раза всхлипнула, потом утерла слезы и,
улыбнувшись, сказала:
- Вот когда аминь!
Свидание это имело также и другие разнообразные добрые последствия, из
числа которых два были очень замечательны. Первое состояло в том, что
больных в нашей местности с этих пор уже не приходилось более класть на
кострике в холодной риге, пот
из города Бордо... я не поеду в Африку львов стрелять, а сейчас прямо к
губернатору.
Отец стал его уговаривать и увел к себе в кабинет, потому что в это
время возвратилась тетя и отец не хотел ей показывать Алымова, положение
которого было и крайне смешно и жалостно.
Впрочем, на этот раз отец мой имел удачу: он успокоил майора и уговорил
его побывать у губернатора, но не сильно жаловаться и лучше простить
мужиков, не разыскивая, кто из них "полопал" припоганенную рожь.
Губернатор дал ему тот же самый совет, которому Алымов и внял, и
смилостивился над мужиками, - он "простил их". А за то его бог простил, и
пропажа его "возвратилася другим оборотом": дивный урожай, следовавший за
голодным сороковым годом, обсеменил его поля самосевом, и Алымов "сжал, где
не сеял"
XXIV
Свидание же тети Полли с бывшей княгиней Д*, вероятно, имело что-то
неудобопередаваемое. Тетя вернулась домой в сумерки, когда все мы, дети,
сидели вокруг Гильдегарды Васильевны в отведенной для них комнате.
Англичанка показывала сестре моей, как надо делать "куадратный шнурок" на
рогульке, и в то же время рассказывала всем нам по-французски "о несчастном
Иуде из Кериота". Мы в первый раз слышали, что это был человек, который имел
разнообразные свойства: он любил свою родину, любил отеческий обряд и
испытывал страх, что все это может погибнуть при перемене понятий, и он
сделал ужасное дело, "предав кровь неповинную".
В это время в комнату вошла тетя Полли и, сказав всем нам общее
приветное слово, опустилась на стоявшее в углу кресло.
- Что же вы замолкли? - сказала она, - продолжайте говорить, о чем вы
говорили.
Гильдегарда Васильевна мельком взглянула на нее, и продолжала об Иуде,
и закончила, что если бы он был без чувств, то он бы не убил себя, а жил бы,
как живут многие, погубивши другого.
Тетя прошептала:
- Правда.
Англичанка спустила паузу и сказала:
- Ты довольна собой или нет?
Тетя Полли хрустнула пальцами руки и отвечала:
- Не знаю, но... она так трогательна, она переносит на меня такие
чувства, что мне хочется плакать.
В голосе у нее в самом деле звучали слезы. Англичанка опять дала паузу
и потом тихо сказала:
- Титания...
Но тетя перебила скороговоркою:
- Ах, конечно, конечно!.. Титания, дорассветная Титания, которая еще не
видит, что она впотьмах целовала... осла!..
- Я этого не сказала, - заметила, смутясь, Гильдегарда.
- Ничего, мой друг! Ничего! я знаю, что ты не хочешь, чтобы я
"предавалась воспоминаниям", ну и карай меня!
Тетя ласково кинула на плечи англичанке свои руки и сказала:
- Ты Петр, и это значит: "камень"; и ты блаженна, - но прости нас
грешных!
И она, кажется, хотела спуститься и стать на колени, только Гильдегарда
успела схватить ее под плечи и воскликнула:
- Полли! Полли! Неужели я тебя оскорбила?!
- Нет, - отвечала тетя, - мне просто... хочется плакать.
Они обнялись, и тетя два раза всхлипнула, потом утерла слезы и,
улыбнувшись, сказала:
- Вот когда аминь!
Свидание это имело также и другие разнообразные добрые последствия, из
числа которых два были очень замечательны. Первое состояло в том, что
больных в нашей местности с этих пор уже не приходилось более класть на
кострике в холодной риге, пот