тупеньку коляски, - "бывшая" Д* ринулась к ней, как дитя к
страстно любимой няньке, и закричала:
- Arretez! Arretez! {Остановитесь! Остановитесь! (франц.).}
- Что вам угодно, princesse? {Княгиня (франц.).}
- Вот именно... вот и об этом... Если можно... я могу буду вам это
отдать?
Она держала вынутый из кармана капота конверт.
- Что это такое?
- Мой testament... {Завещание (франц.).} я всех на волю.
- Ах, это надо послать в опекунский совет!
- Да, вот уж это именно вы... Я боюсь сделать именно так, как не надо.
Тетя взяла конверт.
- И еще... мне скажите, - проговорила и запнулась Д*: - что я могу буду
или нет к вам написать?
- Пожалуйста!
- И вы мне будет писать ответ!
- Непременно!
- Тогда... еще одно... Я могу буду вас попросить...
- Все, что угодно.
- Не пишите мне princesse, а... напишите мне...
- Просто ваше имя?
- Нет!.. напишите мне просто: ты! Тете, вероятно, показалось, что она
ослышалась, и она недоумело и тихо спросила:
- Что?
А та ей робко и краснея прошептала:
- "Ты"! я хочу: "ты"!
Тогда тетя вдруг вся вспыхнула, нагнулась к ней, поцеловала ее и
сказала ей твердо и громко:
- Хорошо: я тебе напишу "ты" и буду о тебе думать с любовью, которой
"ты" стоишь.
Тут и произошло для финала нечто смутившее тетю, потому что бывшая ее
соперница и "бывшая" Д* вдруг сжала в своих руках и поцеловала ее руку!..
Но тетя Полли, я говорю, была находчива: она успела взять обе ее руки,
и обе их поцеловала и сказала:
- Будь счастлива - и прощай, а то я, пожалуй, при всех разревусь здесь,
как дура!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Подозревали тогда, что в мозгу Д* в это время была уже такая путаница,
что она не узнавала в тете Полли лицо, некогда ее сильно уязвившее; но это
была неправда. Компаньонка этой дамы рассказывала, что, сделав знакомство с
тетею, Д* постоянно ею бредила, и искала случая говорить о ней, и всякий
разговор заключала словами:
- Что же... ее ведь не любить нельзя... Я его понимаю... Нельзя!..
А когда Д* вскоре после этого умерла, то в мелких вещах, завещанных ею
разным лицам, нашли конвертик, ею самою надписанный на имя тети Полли. Он
был тщательно-претщательно обвязан шелковым шнурочком и припечатан два раза,
и в нем оказался миниатюрный портрет "робковатого" стрелка львов, за
которого они когда-то взаимно ненавидели друг друга, и потом, вероятно, обе
почувствовали, что ненавидеть друг друга ни за что на свете - не стоит!
Чувствительные люди, которым сделалось известно об этом подарке, были
этим очень тронуты и поняли дело так, что миниатюра подарена тете Полли, без
сомнения, с тем, чтобы она перешла княжне Вале, которая приходилась слишком
сродни тому, чьи черты передавала миниатюра; но тетя как-то всю эту тонкость
проманкировала, и о миниатюре не осталось ни памяти, ни следа.
Эта Титания, очевидно, уже не придавала никакого значения миниатюрам
прошлых увлечений, которые померкли в лучах озарившего ее великого Солнца
Любви, светящего в вечность....
XXVI
Голодный год прошел: злаки взошли, и люди и животные стали сыты. Хлеб
созрел необыкновенно рано. В половине июня мужики уже парили в горшках рожь
и ели ее немолотую, а к Петрову дню пекли "новый хлеб".
Петров день - это был "наш престол" и "наш п
страстно любимой няньке, и закричала:
- Arretez! Arretez! {Остановитесь! Остановитесь! (франц.).}
- Что вам угодно, princesse? {Княгиня (франц.).}
- Вот именно... вот и об этом... Если можно... я могу буду вам это
отдать?
Она держала вынутый из кармана капота конверт.
- Что это такое?
- Мой testament... {Завещание (франц.).} я всех на волю.
- Ах, это надо послать в опекунский совет!
- Да, вот уж это именно вы... Я боюсь сделать именно так, как не надо.
Тетя взяла конверт.
- И еще... мне скажите, - проговорила и запнулась Д*: - что я могу буду
или нет к вам написать?
- Пожалуйста!
- И вы мне будет писать ответ!
- Непременно!
- Тогда... еще одно... Я могу буду вас попросить...
- Все, что угодно.
- Не пишите мне princesse, а... напишите мне...
- Просто ваше имя?
- Нет!.. напишите мне просто: ты! Тете, вероятно, показалось, что она
ослышалась, и она недоумело и тихо спросила:
- Что?
А та ей робко и краснея прошептала:
- "Ты"! я хочу: "ты"!
Тогда тетя вдруг вся вспыхнула, нагнулась к ней, поцеловала ее и
сказала ей твердо и громко:
- Хорошо: я тебе напишу "ты" и буду о тебе думать с любовью, которой
"ты" стоишь.
Тут и произошло для финала нечто смутившее тетю, потому что бывшая ее
соперница и "бывшая" Д* вдруг сжала в своих руках и поцеловала ее руку!..
Но тетя Полли, я говорю, была находчива: она успела взять обе ее руки,
и обе их поцеловала и сказала:
- Будь счастлива - и прощай, а то я, пожалуй, при всех разревусь здесь,
как дура!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Подозревали тогда, что в мозгу Д* в это время была уже такая путаница,
что она не узнавала в тете Полли лицо, некогда ее сильно уязвившее; но это
была неправда. Компаньонка этой дамы рассказывала, что, сделав знакомство с
тетею, Д* постоянно ею бредила, и искала случая говорить о ней, и всякий
разговор заключала словами:
- Что же... ее ведь не любить нельзя... Я его понимаю... Нельзя!..
А когда Д* вскоре после этого умерла, то в мелких вещах, завещанных ею
разным лицам, нашли конвертик, ею самою надписанный на имя тети Полли. Он
был тщательно-претщательно обвязан шелковым шнурочком и припечатан два раза,
и в нем оказался миниатюрный портрет "робковатого" стрелка львов, за
которого они когда-то взаимно ненавидели друг друга, и потом, вероятно, обе
почувствовали, что ненавидеть друг друга ни за что на свете - не стоит!
Чувствительные люди, которым сделалось известно об этом подарке, были
этим очень тронуты и поняли дело так, что миниатюра подарена тете Полли, без
сомнения, с тем, чтобы она перешла княжне Вале, которая приходилась слишком
сродни тому, чьи черты передавала миниатюра; но тетя как-то всю эту тонкость
проманкировала, и о миниатюре не осталось ни памяти, ни следа.
Эта Титания, очевидно, уже не придавала никакого значения миниатюрам
прошлых увлечений, которые померкли в лучах озарившего ее великого Солнца
Любви, светящего в вечность....
XXVI
Голодный год прошел: злаки взошли, и люди и животные стали сыты. Хлеб
созрел необыкновенно рано. В половине июня мужики уже парили в горшках рожь
и ели ее немолотую, а к Петрову дню пекли "новый хлеб".
Петров день - это был "наш престол" и "наш п